1755-й год. В этот год по проекту Ломоносова и с милостивого одобрения Елизаветы Петровны был открыт Московский государственный университет. К слову сказать, навряд ли бы этот проект увидел свет, если бы не подсобил Иван Шувалов, покровитель Ломоносова. Дело в том, что он имел огромное влияние на Екатерину, поскольку ... спал с ней! А на краю Европы в Лиссабоне произошло одно из самых мощных землетрясений в истории человечества, которое почти полностью уничтожило город. Но не за этим мы обращаем взор к этой дате. Давайте-ка перенесемся в скромный уголок — королевство Ганновер, в котором родился ничем не примечательный мальчик — Герхард Шарнхорст. Казалось бы, мало ли сколько ежедневно на свет появляется людей, что в нем такого особенного? Но пусть читатель не спешит с выводами, ведь вскоре этот простой мальчуган станет прусским военным министром, который всю свою жизнь будет вести борьбу с феодальными пережитками в армии. Именно он введет всеобщую воинскую повинность, организует ландвер и создаст в Пруссии армию, близкую к буржуазному идеалу, т. е. «вооруженного народа». Но и это ещё не все его заслуги. Он сильнейшим образом повлияет на развитие военной науки. Стоит ли говорить, что среди его учеников были такие выдающиеся личности, как Клаузевиц — революционер в области военной науки, Мюффлинг — знаменитый топограф и ученый, который разработал систему военных игр, без которой сейчас никуда, а также Гнейзенау, которого считают национальным героем? Но это всё ещё впереди…
Отец его был бедняком, который зарабатывал себе пропитание путем тяжелым трудом арендатора. В свое время он дослужился до унтер-офицера и кое-как смог уговорить выдать за себя дочь одного зазнавшегося богача, который не желал для своей дочурки столь “проигрышную партию”. Вскоре отец Шарнгорста вступает в процесс о наследстве своей жены. В нем он был весьма заинтересован, так как его приобретение дало бы ему значительные политические права. Но тут появляются её родственники, которые без всякого права хотели заполучить по закону принадлежащее арендатору наследство. Они нашли своих Шабашкиных и завертели процесс на долгое время.
В такой безрадостной обстановке отец Шарнгорста частенько стал вспоминать про свои лихие годы — участие в Семилетней войне. Он любил рассказывать про свои подвиги своему маленькому сыну. Тот внимательно слушал и впитывал почти что каждое слово. Именно в этот период Шарнгорст решает идти по стопам отца и стать военным. Однако перед ним стояла трудность: он не обладал аристократическим статусом. Следовательно, единственным мостиком на пути к построению военной карьеры могло быть образование. Поэтому юнец с жгучей энергией набрасывается на все научные и учебные книги, которые только мог тогда достать. В основном это были учебники математики и французского языка — базовые предметы, которые нужно знать для того, чтобы поступить в какую-нибудь школу. Дальнейшее обучение не заставило себя ждать. Он поступает хоть и в маленькую, но хорошую артиллерийскую школу, которую курировал князь Шаумбург-Липпе-Бюксбург. Здесь он получает технические знания и умения, а также впервые знакомится с представителями просвещения — французскими энциклопедистами. Они произвели сильный эффект на юношу, полностью поменяв его картину мира.
По завершению школы Шарнгорст, в возрасте 23 лет, поступает на военную службу в ганноверскую армию, получая звание прапорщика. В год его вступления на службу произошел весьма интересный случай: один офицер, происходивший из знатного рода, не смог написать прошение об отставке, попросив сделать это за него сельского учителя. Их махинация была раскрыта, и прогремел скандал на всю армию. Именно поэтому в спешном порядке по всему Ганноверу (королевству) в армейских частях стали организовываться школы. Командир полка, куда попал Шарнгорст, узнав о том, что он получил образование, поставил его полковой школы. В его обязанности входило обучать не получивших никакого образования кадетов, прапорщиков и даже более старших офицеров, которые не особенно сильно рвались туда, поскольку уж очень было стыдно признать свою безграмотность, тем более учиться у офицера ниже званием. Именно поэтому многие немецкие генералы тех времен не могли даже карты читать, как, например, будущий национальный герой — Блюхер. Так или иначе, а Шарнгорст, давая уроки, открыл в себе настоящий талант к этому делу. Все кругом также это подмечали. Его заметили сверху, а потому после открытия государственной артиллерийской школы в 1782-м году его сразу же пригласили в неё. Здесь Шарнгорст начинает издавать журнал “Военная библиотека”. В 27 лет он становится поручиком, а в 37 — капитаном.
Многие сослуживцы Шарнгорста подшучивали над ним, говоря, что такими темпами лет этак в 90 он станет генерала. Дело в том, что его ровесники, которые сплошь и рядом были дворянами, имели более высокие звания. Это было связанно с политической системой, существовавшей в немецких землях. Раньше построение военной карьеры не представляло трудностей для людей из любых сословий. Тот же прусский фельдмаршал Дерфлингер, в честь которого в 1912 году был лучший крейсер немецкого флота, происходил из семьи бедных крестьян и начинал свой жизненный путь вообще портным. Однако со временем установления абсолютной монархии государство, отнявшее некоторые свободы у феодалов, было вынуждено компенсировать им это в виде безраздельной монополии на офицерские чины. Пользуясь этим преимуществом, феодалы записывали своих детей в армию ещё в совсем юном возрасте, лет этак в 12-15. При этом никакой службы они не несли. А к тому времени, когда этот барчонок показывался в армии, у него уже вырабатывался значительный стаж, и он с ходу получал высокие чины.
Эта система поддерживалась ганноверской правящей элитой, которая в отсутсвии курфюрста (ганноверская династия уже более столетие как стала правящей династией в Англии и не особо вспоминала про свои немецкие владения) представляла собой кучку феодалов, заинтересованных только лишь в том, чтобы не поколебать своего положения. Именно поэтому “вековые устои”, несуразность которых буквально бросалась в глаза: проводили баллы и куртаги, на которых присутсвовало пустое место для курфюрста, вокруг которого по старшинству рассаживались феодалы, сохранялись, а всё новое сразу же подвергалось анафеме. Как, например, даже вполне умеренное предложение Гарденберга (о котором речь пойдет дальше), заключавшееся в создании более эффективной министерской системы.
Вскоре отец выйграл процесс и получил дворянское имение и отныне стал называться помещиком. Согласно эдикту от 1762 года, помещики, купившие дворянское имение и, отдающие своих сыновей на военную службу, могли получить дворянский титул. Шарнгорст мог легко стать дворянином, однако он отказывается от этого. Как мы помним, будучи ещё учеником артиллерийской школы, он познакомился с французскими философами и, конечно, прочел “общественный договор” Жан-Жака Руссо. Обладая твердыми моральными установками, он не мог принять на себе привилегии, которые считал вредными, тормозившими развитие своей страны. Более того, он никогда не чурался своего происхождения. До кончины своего отца он навещал его, он с радостью принимал свою мать, происходившую из мещан, класса, который поносился дворянами, презрительно называвших их “бюргерлих”.
В 1972 году он поневоле вступает в ряды душителей революции. Он писал в своем дневнике: «Мы деремся за аристократов, которые нас тянут назад». Ужасы, творившиеся немецкими солдатами, он опишет так: «Я легко переношу опасность, но вид безвинных людей, лежащих в крови у моих ног, пожар селений, которые люди строили для счастливой жизни, прочие жестокости и опустошения приводят меня в ярость и невыносимое страдание». Уже тогда он смог разглядеть превосходство новой, выдвинутой французской революцией армии: «Современная война с Францией существенно поколеблет некоторые вопросы принятой теперь тактической системы», «французские стрелки выиграли большинство боев этой войны», «ни штыковые атаки, ни залповый огонь не будут иметь успеха против стрелковых цепей».
Серьезный и молчаливый, словно взвешивая каждое движение, весьма медлительный, обладающий холодной внешностью и не лишенный дара элоквенции, Шарнгорст не бросался сразу в глаза. Высшее командование и грамотные офицеры читали его труды и, в зависимости от своих убеждений, либо уважали, либо презирали, но среди обычных солдат он не имел какого-либо авторитета. Но во времена интервенции все изменилось.
Так, после поражения у Хондшоте, арьергард армии преследовали французы, чем расстраивали порядок, гибло много людей. Вдруг среди этого бедствия появляется Шарнгорст и начинает организовывать солдат: отдает команды и направляет их. Он спас отступающие войска. Вскоре за этим он прославился при обороне крепости Менэн, которую осаждали 20 тысяч французских солдат под командованием генерала Моро. Шарнгорст тогда был начальником штаба генерала Гаммерштейна, который уже истратил все средства защиты обороны крепости и думал над капитуляцией. Французы, поняв это, стали выжидать логичного конца и ослабили свой первоначальный напор. Увидев это, Шарнхорст предложил Гаммерштейну пробиться через французов ночью, когда они меньше всего ожидали бы нападения. Попытка удалась. Под давлением общества ганноверские власти повысили Шарнгорста в майоры, но оставили ему прежнее капитанское жалование…
Получается весьма забавная картина. Человек, который снискал всеевропейскую известность в качестве глубокого военного теоретика и реформатора артиллерии (Энгельс и вовсе называл его первым артиллеристом своей эпохи), в которую он ввел научно поставленные ружейные стрельбы, чье имя не сходило с уст щекгольской публики в бравурных салонах и солдат, сидящих в грязных окопах, получал какие-то жалкие 34 рейхсталера и 11 пфеннигов в месяц (переводя на современный расчет, это около 100 тысяч рублей).
Как это обычно бывает, в трудные времена правительство всегда вспоминает про патриотов. Именно поэтому во времена «чудес» французской армии, когда положение дел стало критическим, феодалы решили сделать Шарнгорста генерал-квартирмейстером ганноверского континета. Иными словами, он стал начальником штаба всей ганноверской армии, участвовавшей в войне с Францией. Шарнгорст резво взялся за дело и начал переделывать армию. Во-первых, он сразу отказался от никчемной кордонной системы, которая распыляла все военные силы государства и не давала возможности для концентрации войск. Во-вторых, он упразднил импровизационную систему организации армии. Дело в том, что военный контингент состоял из полков и батарей, никак между собой не связанных, которые в каждом отдельном случае формировали отряды с временным командованием во главе. Согласитесь, трудно командовать в бардаке и неразберихе. Шарнгорст же устранил эту анархию, заменив импровизированное деление войск на организованные бригады с постоянным командованием и штабом.
Немецкая военная верхушка, для которой было совершенно невообразимо, что войска можно строить не сплошной цепью, а россыпью, смотрели на Шарнгорста с выпученными из орбит глазами. Однако его действия поддерживались, были весьма эффективны. К 1794-му году немцы смогли наладить положение дел на фронте и обеспечить Северной Германии демаркационную линию, которая отделяла её от сражений, происходивших на юге. Такое положение дел, а также казнь Робеспьера и начало политического кризиса во Франции, позволили Пруссии и Ганноверу подписать Базельский мирный договор в 1795-м году. Однако власти всё ещё боялись Францию и потому долго не производили демобилизацию. Это обстоятельство мешало Шарнгорсту работать в полную силу. Лишь только в 1797 году, после демобилизации, он со всего размаху приступил к изданию своих трудов. В эти два года у него было достаточно времени, чтобы продумать и осознать всё произошедшее во время французской кампании. Именно поэтому в том же году, в первом же номере своего журнала, он издает брошюру «Развитие общих причин счастья французов в революционных войнах», которая за все прошедшие десятилетия стала единственной серьезной работой в области военного искусства.
В ходе работы над этой брошюрой, Шарнгорст приходит к очень важному выводу, который станет лейтмотивом всей его последующей деятельности. Звучит он так: «Причины несчастий, обрушившихся на армии коалиции во французских революционных войнах, заложены глубоко во внутренних условиях союзных государств, с одной стороны, и французской нации — с другой». Иными словами, он уже почти что сформулировал тезис о том, что война есть продолжение политики. Бессилие перед Францией и все огрехи немецкой армии явно проистекали от феодального устройства, которое в открытую мешало ведению войны.
Французская армия была плоть от плоти гражданских властей и населения, что помогало напрягать все силы страны в борьбе с интервентами. Именно поэтому французы в кратчайшие сроки смогли привести крепости в боевую готовность и восстановить линии сообщения. В случае нужды государство не боялось вырвать средства из богатых и обращаться за помощью к населению. В то же время интервенты производили “реквизиции”, от которых кровь в жилах застывала даже у профессионального военного Шарнгорста. А всё дело в том, что они не имели возможности обратиться к своему народу. Ведь он мог не понять, почему должен отдавать ещё больше государству, которое не представляет его интересы. На такой почве вполне себе мог возникнуть какой-нибудь немецкий Пугачев вроде Томаса Мюнцера или Иоанна Лейденского…
Увидев огромное различие между буржуазной и феодальной армиями, Шарнгорст пришел к выводу, что мудрость, извлеченная из боев, проходивших много лет назад, в том числе и во времена Фридриха Великого, уже никуда не годится. Он осознал, что смешение опыта двух разных эпох — это самое прямое надругательство над здравым смыслом. Условия с тех времен радикально изменились. На смену робкому и незаинтересованному в итоге войны наемнику пришел гражданин-солдат, охваченный патриотическим чувством и готовым развернуть все свои природные силы. Магазинная система, которой пользовались почти все европейские страны и которая была постоянной головной болью полководцев, поскольку враг мог уничтожить армию, просто перервав линию снабжения, отныне заменялась приобретением армией местных средств. Это открывало возможность без боязни совершать дальние походы и не опрокидываться каждый раз в беспомощности на спину при окружения. Если в старой армии, использующей линейную доктрину, для крупной баталии обязательно нужна была равнина, то теперь сражения стали вестись в любой местности — на горах, в лесах и даже болотах.
Но чтобы познать все своеобразие современности, нужно изучить предшествующий опыт. При этом нельзя ограничиваться только геометрической стороной дела, необходимо рассматривать явление со всех сторон. Начиная с этой работы, Шарнгорст стал любой вопрос переносить на почву истории. В каком-то смысле он приблизился к диалектическому методу. Однако не нужно думать, что он будто бы дошел до диалектического материализма. На самом деле он был далек даже от идеалистической диалектики Гегеля, которая “рассматривала весь естественный, исторический и духовный мир в его беспрерывном движении и преобразовании, пытаясь раскрыть взаимную внутреннюю связь этого движения и преобразования”. Ведь наряду с ростками диалектики у него встречается много закостеневших метафизических идей, которые он почерпнул ещё в юности, читая энциклопедистов. Я думаю, многие согласятся с тем, что главный их посыл: «истина освободит вас», был весьма метафизическим…
Исходя из мыслей, развитых в брошюре, Шарнгорст пришел к выводу о необходимости немедленных реформ. Ещё на страницах брошюры он прямо говорил о необходимости введения всеобщей воинской повинности, введения гуманного обращения к солдатам и предоставления им большей инициативы на поле боя.
Стоит сказать, что Шарнгорст был далеко не первым, кто высказывал такие идеи. До него ровно об этом же уже говорили известные философы: Кант и Фихте. Основываясь на опыте французской революции, они пришли к секвенции о бесполезности постоянных армий, поскольку разбившая в пух и пыль немцев французская армия, по существу, представляла собой милицию. Их мнение разделял и крупный военный теоретик Беренхорст, который добавил к этому ещё и озлобление на то презрение, с которым офицеры и командующие относились к солдатам. В эту когорту можно также добавить и Бюлова. Однако по большому счету это была всего лишь реакция на поражение немецких войск. Эти мнения были крайне ограниченны. Шарнгорст пошел дальше их, поскольку отказался от такого однобокого взгляда на организационную армию. Он предлагал сохранить её, но качественно изменить: превратить солдата из заводной игрушки для разводов и парадов в полноценного воина, который сможет сражаться в соответствии с новыми требованиями и тесно взаимодействовать с другими родами войск. Для такого изменения Шарнгорст выдвинул ряд действительных шагов.
Насмотревшись на бездарей в генеральном штабе, Шарнгорст выдвинул идею о его реорганизации, она включала в себя несколько аспектов. Во-первых, необходимо снять для буржуазии барьеры для построения военной карьеры, чтобы они смогли вымести засидевшихся аристократических бездельников из штабов. На их смену должны приходить опытные и грамотные офицеры, которые хоть карту могут понимать. Во-вторых, генеральный штаб должен заниматься исключительно военным делом, а не продовольственным или техническим. В-третьих, офицеры генерального штаба не должны отрываться от войск, их служба должна чередоваться с стажем в строевых частях. И, наконец, в-четвертых, штабы должны работать постоянно, даже в мирное время, а не только во время острой нужды. Помимо этого, он стал покушаться на святая святых - монопольную власть феодалов в армии. Шарнгорст говорил, что даже ювелиры или часовщики не получают звание мастера, пока не выполнят свою пробную работу, так чем военные хуже? Короче, он предлагал ввести в армию экзамены, которые должны были отсеивать из командного состава безграмотных аристократических забулдыг.
Именно такую программу реформ Шарнгорст представил ганноверским властям. Он предостерегал их, что в случае отказа от их проведения Ганновер станет первой жертвой Франции. Однако феодалы, увидев, что во Франции восторжествовала Директория, принявшая более «человеческую» конституцию (с урезанными политическими правами для простонародья), а также то, что во французском обществе стало модным потешаться над грязными санкюлотами и революцией, посчитали, что никаких реформ не нужно.
Шарнгорст, горя жгучей жаждой деятельности, решил сменить место службы. Уже довольно давно его хотела сманить к себе Дания, которой Шарнгорст отказывал. Пошли навязчивые приглашения со стороны Пруссии. Пфуль, прусский генерал-квартирмейстер, удалившись от суетного мира в свою келью, в которой он только и делал, что читал, наткнулся на работы Шарнгорста, и немедленно в его голове созрело намерение переманить его на прусскую службу. В Пруссии, как и в России, давно уже устоялся обычай — переманивать способных офицеров к себе. Одной из задач квартирмейстерской части, главой которой являлся Пфуль, как раз и был поиск и донос королю о таких «самородках». Король, выслушав доводы Пфуля, согласился с ним. В итоге в 1801 году Шарнгорст перебирается в Пруссию.
Насколько предсказание Шарнгорста было справедливым, пусть судит читатель. Я лишь скажу, что спустя немного времени, а точнее в 1803-м году, Ганновер без боя сдался Франции…
Дело в том, что Директория не была принята народом. Она не смогла расположить в свою пользу крестьян, поскольку не приняла более ни одного закона в их пользу, а также, уничтожив остатки Якобинского клуба, бесцеремонно оттолкнула от себя свою последнюю свою опору — рабочих и ремесленников Парижа, то есть санкюлотов. Как мы помним, над ними в открытую потешались. Мало того, что Директория пилила сук, на котором сидела, так ещё на неё надвигался целый ураган! Во время войны с интервентами в войска стали вступать нищие и бедные, которые хотели снсикать контрибуцию с завоеванных ими стран. Естественно, что тот, кто давал им эту возможность, пользовался в армии большим авторитетом. А с учетом того, что Директория вообще не обладала хоть каким-то реальным авторитетом, этому человеку, снискавшему симпатии солдат, достаточно было лишь тявкнуть, и её смели бы. Собственно, именно таким человеком и стал Наполеон.
Ну а пока великий человек в мышином сюртуке и белых рейтузах, обтягивающих его пухлые ляжки, покорял столицы за столицами, один венский композитор, подобно Шарнгорсту, дал свое предсказание на его счет. Он сочинил симфонию, которая хоть и была преисполнена героическим порывом и победных фанфар, заканчивалась траурным маршем. Это был ни кто иной, как Бетховен! Впоследсвии он не раз говорил, что словно предчувствовал катастрофу. Невольно вспоминаются слова Шумана: «Разум ошибается, чувство — никогда». Но до исполнения этого предсказания ещё далеко…