Мне было девятнадцать, когда отец привёл в дом новую жену. Звали её Алина. Ему — сорок семь, ей — двадцать три. Мне — девятнадцать. Город — неважен, пускай будет Севастополь. Я тогда жил с отцом после того, как мама с нами окончательно попрощалась. То письмо на кухонном столе — до сих пор помню каждую букву.
Отец с тех пор ходил потерянный, тихий. Больше смотрел в пол, чем вперёд. На работе задерживался, пил пиво у телевизора. А потом внезапно — будто смена кадра в кино — за ужином он сказал:
— Завтра, сынок, ты с ней познакомишься.
Я тогда даже вилку уронил.
«С ней» оказалась Алина. Худая, с чёрной подводкой и резким запахом духов. Слишком молодая. Слишком яркая. Слишком чужая. Она на четыре года старше меня. И в первые десять минут разговора это почувствовал каждый нерв в теле.
— Ты такой молчаливый, Саша, — усмехнулась она на третий день, когда мы остались вдвоём на кухне. — А у тебя глаза очень красивые. Прямо как у актёра из этого… «Мажора». Смотрел?
Я не знал, что сказать. Сделал вид, что не услышал. Она засмеялась, хрустя леденцом, и вышла, оставив за собой шлейф сладкой ваты и неловкости.
Через неделю она принесла мне шоколадку.
— Просто так, — улыбнулась. — Саш, ну чего ты такой колючий? Я же не кусаю.
Я уже начал сомневаться — может, она просто доброжелательная? Может, она и правда хочет наладить отношения? Я столько лет жил между скандалами, что разучился понимать, где доброта, а где ловушка.
Но потом началось то, что уже нельзя было списать на простую вежливость.
Отец ушёл в ночную. Я сидел в своей комнате, монтировал видео для колледжа. Алина зашла без стука. В майке и с бутылкой вина.
— Саш, а ты мне поможешь кое-что настроить? Комп завис...
Пока я смотрел на экран, она стояла слишком близко. Рука скользнула по плечу. Потом она вдруг наклонилась, чтобы «лучше видеть».
— Ты красивый. Глупо молчать об этом, да?
Я отодвинулся так резко, что уронил мышку. Сердце билось где-то в горле.
— Я спать, — сказал я и вышел из комнаты.
Утром она вела себя как ни в чём не бывало. Пожимала плечами, варила овсянку, обсуждала с отцом ремонт в ванной.
А мне снились кошмары. Потому что я понял: это не случайность. Это проверка. И я в ней — чужой. Тут нет ни любви, ни заботы. Тут — игра. А я не хочу в неё играть.
На следующий вечер я завёл с отцом разговор.
— Пап, ты точно знаешь, кто она?
Он оторвался от ноутбука.
— В смысле?
— Ты знаешь, что она приходит ко мне ночью? Что она… — я замялся, — флиртует. Очень навязчиво.
Он помолчал. Долго. Потом усмехнулся:
— Завидуешь?
Это было хуже, чем пощёчина. Хуже, чем если бы он ударил. Потому что он не хотел знать. Не хотел слышать. Он выбрал не меня, а покой. Свою тишину. Свою иллюзию счастья.
Я ушёл через неделю. Снял угол у бабушкиной подруги в Балаклаве. Тесно, душно, но безопасно. Без шлейфа леденца и чужих рук на плече.
А отец… он звонил один раз. Спросил, всё ли в порядке. Я сказал: да. Не стал говорить, что каждую ночь сплю, прижав к груди ножницы — не от страха, а просто чтобы чувствовать хоть что-то реальное.
С тех пор — тишина.
Если зацепило — поставьте палец вверх, подпишитесь и расскажите свою историю в комментариях.