Сегодня расписание нарушу, кабачок открою не в воскресенье, а в субботу.
Блюдо одно, но сытное, нажористое, как сын мой выражается.
Поклон возлюбленному Домбаю от навсегда покоренного им автора - этот рассказ.
Пора в дорогу, домой. Ждёт сад, ждёт повседневная жизнь, заботы, тревоги и радости обычные, человеческие. Сказка коротка, как и положено чуду.
Главное же - верить, что они случаются, чудеса эти. Упрямо, наперекор всему - верить.
Легенда о Горной Деве
«Память — не холодное зеркало,
память — глубокие, животворящие
корни, питающие и дающие жизнь
все новым и новым листьям, цветам
и плодам».
Матвей
Старая дорога, виясь между слоистых песчаниковых разломов гор, уводила Матвея все выше. Не впервые он ехал по ней, но в этот раз какая-то непонятная печаль томила душу. Ожидание, предчувствие... Чего? Он и сам не мог сказать. Эта поездка не была запланирована, как прежние.
В прошлые разы он ехал с шумными, весёлыми компаниями друзей или в обществе прекрасных девушек. Романтическая поездка в горы или безбашенный отдых с катанием на лыжах, рафтингом, скачкой на лошадях по зелёным взгорьям и лугам, смотря по сезону.
В этот раз Матвей убегал. Убегал от себя, от предательства друга, с которым застал свою любимую девушку. Девушку, которую, как ему казалось, он наконец-то нашел среди пестрой толпы иных, прекрасных и влекущих, но чужих, всегда чужих. Оказывается, это был обман не только зрения, но и всех чувств. Пяти или шести, он не вдавался. В последний раз именно с ней, с этой девушкой, они ехали по Старой, волшебной дороге. И он, гордый и взволнованный, показывал свой мир той, которая была достойна этого королевства. Да пустое. Не стоит думать, вспоминать и анализировать.
Матвей ехал в горы, в бессознательной надежде отыскать там волшебную «забудь-траву», которая утишала душевную боль и дарила забвение. О ней ещё в детстве рассказывала бабушка. И даже показывала ее. «Забудь-трава» вовсе не была чем-то вроде мифического цветка папоротника, она росла и цвела везде в горах. В иные годы пышно и буйно, в другие — скудно. Но мало было просто найти её. Бабушка говорила, что нужно кое-что ещё для того, чтобы «забудь-трава» принесла исцеление. А на настойчивые вопросы внука, что именно, отвечала, торжественно поднимая корявый палец:
— Вот станешь мужчиной — расскажу. Это тайна не для дитяти неразумного. Да твоей душе и не требуется никакое снадобье. Пока. Ведь «забудь-трава» лечит раны, нанесённые самой жизнью. Это горькое лекарство, но именно таким врачуют все раны, особенно раны вечной и усталой души, ослепшей от печали и обмана.
Матвей сердился и капризничал, требуя немедленного рассказа, но бабушка была непреклонна. А потом...
Потом Матвей вырос, и гормональные бури завертели парня, вынесли его на простор «взрослой» жизни, и ему стали неинтересны старые сказки. А еще чуть позже бабушка умерла. Матвей горевал по ней, но принял всё, как нормальный и правильный ход вещей. Старики умирают, молодые продолжают свою жизнь.
Хотя было кое-что еще. Что-то недосказанное между ним и бабушкой. Она была для Матвея ближе, чем мать, вечно занятая и нервная, сосредоточенная на какой-то своей, отдельной от них жизни. Бабушка же была всегда рядом, несмотря на то, что Матвей бывал у неё только на каникулах.
Бабушка уводила его далеко в горы, рассказывая были и небывальщины, показывая укромные уголки, в которых застоялось время и дремали сказки. Бабушка знала всё обо всем, и Матвею не надоедало слушать её.
Пока он не стал взрослым. Взрослым и серьезным, как ему казалось, выросшим из старых былей и побасенок.
А вот сегодня, сейчас, на пути в горы, он вдруг подумал — а стал ли он наконец мужчиной? От возраста ли зависит это понятие? Почему бабушка не рассказала ему старую легенду, когда двадцатилетний студент в последний раз приезжал к ней в гости? Только ли оттого, что он сам не спросил?
Матвей гнал свою машину на предельной скорости под музыку «Дорз». Он ехал в дальнее горное селение, где остался бабушкин дом. И какие-то не то родственники, не то просто старые соседи. Для чего? Он не задумывался об этом. Просто ехал, утишая боль, размывая осыпь язвящих мыслей скоростью.
Горы, похожие на гигантские стопки старых газет, разлохмаченные книги титанической библиотеки, жёлто-серые, красновато-коричневые, золотисто-белые, проносились за окнами автомобиля, сливаясь в сплошные полосы. Ехать так было опасно, поворот следовал за поворотом, прямой дороги почти не было, но Матвей не снижал скорости.
Старая дорога тем и была хороша, что по ней почти никто не ездил. Давно проложили новую, которая проходила через предгорные поселения и небольшие города. Старая же дорога вела через лес, далеко обходя заселенные места.
Но оттого Матвей и любил ездить по ней. Ему казалось, что цивилизация исчезает, словно опускается на дно времени, как Атлантида на дно океана. А вокруг — первозданный мир, и этот мир принадлежит тому, кто первый увидел, тому, кто первый попал на его просторы.
Все эти причудливые камни, гигантские валуны, облизанные ветром, врезанные, словно драгоценные камни в изменчиво-зелёную стену елей, вязов, лиственниц и кленов — всё это принадлежало ему по праву первопроходца.
И вот-вот появится этот причудливый замок — не замок, монастырь — не монастырь, строение из местного камня, приютившееся на самом краю отвесно обрывающейся горы. В детстве, показывая ему этот замок, бабушка говорила:
— Смотри, это обитель Горной Девы. Я расскажу тебе о ней, когда ты вырастешь и станешь мужчиной.
Опять этот вечный припев: «Когда ты станешь мужчиной!»
Матвей считал, что он и так уже мужчина, злился на бабушку и нарочно не интересовался странным замком.
А когда бабушки не стало, он попытался разузнать о нем хоть что-нибудь, и с удивлением обнаружил, что информации практически нет.
Каждый раз, увидев замок, словно впервые, Матвей мимолетно поражался тому, как вообще могли его там построить. Утес выглядел абсолютно неприступным, густой и непроходимый лес окружал строение. Ни намека на возможность достичь его. Только разве что по воздуху, да и то на орлах. И каждый раз Матвей снова пытался выяснить, что же это за обитель, не указанная ни в одном путеводителе. И снова натыкался на отсутствие любых сведений, и забывал о замке в круговороте развлечений с друзьями и девушками, в круговороте повседневной жизни, поглощавшей сразу же, как только он спускался с отстранённых горных вершин.
Темнело, свет фар разрывал летний густой сумрак, их лучи поминутно упирались в очередной каменный язык, злорадно высунувшийся на дорогу, заставлявший резко поворачивать руль и жать на тормоз, так, что мелкие камешки веером летели из-под колес.
Тьма словно стекала с гор, тёмной неотвратимой массой наползала на дорогу, меняя привычные очертания предметов, маскировала опасность, объединяла собой весь мир внизу, оставляя небеса прозрачно-фиолетовыми, богато инкрустированными звёздными кристаллами, без единого обрывка облачной вуали.
И тут, на одном из виражей, жёлтый свет выхватил из этой почти осязаемой тьмы согбенную фигуру старика. Он просто стоял на обочине, неподвижный, словно вырезанный из того же камня, что был плотью окружающих гор. Матвей затормозил не раздумывая, даже не отдавая себе отчета, что заставило его — всегда достаточно осторожного и предусмотрительного — остановиться обочине глухой горной дороги.
Перегнувшись через сиденье, Матвей распахнул дверцу машины, намереваясь задать вопрос, но старик опередил его. Молча, без единого слова, а главное, без единого звука он сел в автомобиль. Причем у слегка ошеломленного Матвея осталось смутное впечатление, что старик словно пролился на сиденье, на зыбкое и неуловимое мгновение изменив форму и снова обретя её уже внутри салона.
Впрочем, Матвей отнёс это на счёт утомлённого зрения. Всё-таки практически полдня перед глазами мелькали горные разломы, деревья, пыльная шкура дороги, расписанная сероватыми, полуистершимися письменами разметки и разукрашенная выбоинами и скатившимися сверху каменными ковригами.
Матвей ударил по газам, и машина понеслась дальше.
— Добрый вечер. Вам куда? — Не дождавшись от старика ни слова, Матвей решил начать разговор сам.
— Туда, куда и тебе. — Неожиданным был не только ответ. Неожиданным был сам голос, которым были произнесены эти слова. Дело в том, что, судя по тому, как выглядел старик, разговаривать он должен был глухим, шамкающим, истёртым голосом, слабым и дребезжащим, как дряхлая пластинка. Но никак не глубоким, густым, даже слегка резонирующим басом. Матвей слегка вздрогнул и попытался повнимательнее разглядеть неожиданного спутника. И тут же бессознательно отметил ещё одну странность. Со стороны старца накатывала мощная волна запаха. В самом этом факте не было ничего необычного, конечно же. Всем людям свойственно пахнуть.
Но опять же, как может пахнуть от старика в лохмотьях, согбенного, подобранного на дороге за много километров от какого бы то ни было людского жилья? Ну, никак не французским парфюмом! По логике вещей там будет мощное амбре бездомной старости: сложная и тошнотворная смесь запахов мочи, пота, отмирающей кожи, а также застарелого бараньего жира, грязи и остатков протухших съестных припасов. Так вот, ничего такого нос Матвея не уловил. Как, впрочем, и французского парфюма.
Салон машины полнился свежим, дурманящим запахом тимьяна и душицы, нагретых полуденным солнцем. Холодным запахом мха и стеклянисто-прозрачным запахом листьев аира на берегу горной речки. Тонким и вкрадчивым ароматом вереска и растертой в ладонях мыльнянки. Запахом горячего горного меда, пропитавшего свежий, пористый ломоть домашнего хлеба. Горьким, йодисто-морским запахом широких листьев грецкого ореха. И отдельной струей, истомно-волнующей, почти осязаемой, вился запах «забудь-травы», чьи безобидные на вид, войлочно-белые, невзрачные цветочки в иные годы сплошь покрывали огромные пространства горных пастбищ. Делая их тем самым практически непригодными для пастьбы.
Ибо «забудь-трава» была притягательна и ядовита, как иная женщина, наделенная красотой и волнующей чувственностью на погибель мужчинам. От этого запаха болела и кружилась голова, но, тем не менее, его хотелось вдыхать и вдыхать, наперекор здравому смыслу.
— Но я еду в М***, это дальнее селение. Вам нужно туда?
— Нет. И тебе не нужно.
«Однако! — подумал Матвей. — Дедок еще и тронутый. Хотя, чему удивляться? Ладно, до села ещё пару часов езды, по пути, точнее не по пути, а чуть в стороне, небольшой городок. Придётся сделать крюк. Завезу деда в местную больничку и поеду дальше».
— Сейчас ты свернёшь направо, возле большого красного камня.
Слова, сказанные спокойным и властным тоном, были словно ответом на невысказанные мысли парня.
Да уж, старик окончательно распоясался! Но что-то мешало Матвею ответить резко и отнюдь не жалость к убогому. Да дед и не выглядел убогим, не смотря на свою старость и лохмотья. Краем глаза Матвей рассматривал неожиданного попутчика, отмечая резкие морщины на задубевшей коже лица, желтовато-серые космы волос, брови, нависшие над глубоко провалившимися глазницами, словно мхи над уступами гор, так, что глаз не было видно совершенно, отчего старик казался слепым. А руки! Сложенные одна поверх другой на коленях руки старика напоминали перекрученные корни столетних буков. Но при этом — странно! — они не производили впечатления слабости. И даже, пожалуй, наоборот...
А уж голос! Было полное впечатление, что говорит высокий, сильный, немного хмурый и замкнутый витязь, не привыкший расточать слова зря.
И, кроме того, Матвею вдруг стало интересно. Как в детстве, когда они бродили с бабушкой в горах, среди угрюмых высоченных деревьев, чьи выпростанные из земли корни напоминали крокодилов, драконов, громадных змей, застывших в корчах, свивающих замшелые тела в причудливые кольца. И всё вокруг было присыпано хвоей, скользящей под ногами, словно шелк, скрывающей коварные ловушки.
Тогда тоже было интересно. И страшновато. Но не на самом деле, а словно в какой-то сказке, которая все равно заканчивается прекрасно для главного героя. А Матвей и был этим главным героем.
— Но там нет дороги. Я помню этот камень, — сказал Матвей, не глядя на старика.
— Ни для кого нет. А для нас — есть.
Камень приближался, и Матвею оставалось всего ничего времени на принятие решения.
А между тем аромат трав, витающий в салоне автомобиля, становился все сильнее, не смотря на опущенные стекла. И торжествующий запах «забудь-травы» все сильнее кружил голову, отшибал посторонние мысли, баюкал память, звал куда-то далеко-далеко, откуда нет возврата.
И Матвей свернул направо, там, где указал старик.
Мария
— Мам, пора разобрать весь этот хлам у тебя в шкафчике! Давай, я сама наведу порядок, раз у тебя руки не доходят! — милая черноволосая девушка лет двадцати, с вздернутым носиком и очень светлой кожей, высокая и гибкая, одетая в просторную майку и узкие домашние брючки, решительно выдвинула скрипучий ящик старого секретера.
Из другой комнаты донесся слабый голос матери:
— Айя! Сколько раз говорить! Встану, разберу всё сама! Не вечно же болеть буду! Иди лучше, посиди со мной, вечно носишься, как помело, прости Господи!
В светлых, зеленовато-серых глазах девушки заплясали смешливые искорки, и, вынув из ящика старый, разбухший кожаный альбом с фотографиями, она поспешила на зов матери.
— Мам, давай фотки посмотрим, а? — Айя прекрасно знала, что доставит удовольствие больной своей просьбой. Впрочем, ей и самой всегда нравилось рассматривать старые фотографии и выслушивать разные занимательные истории о своей когда-то большой семье. От которой, к сожалению, остались только её мать и она сама. Ну, ещё очень дальние родичи, троюродные тети и дяди, седьмая вода на киселе. Когда-то огромный их клан иссяк во времени, рассеялся, заглох, словно ручей в зарослях «забудь-травы».
— Да я уже тебе всё показала вроде, и обо всех рассказала. Ну, раз хочешь, давай посмотрим ещё, — устало, но с затаённым удовольствием сказала лежащая в кровати, очень бледная и худая женщина. Те же светлые, зеленоватые глаза, черные волосы, как у дочери, только нос с мягкой, еле заметной горбинкой совсем не похож на лукаво и победно вздернутый носик Айи.
Та присела рядом с матерью и открыла альбом на последней странице:
— Нет, а вот эта фотка? Ты никогда не рассказывала, кто этот парень? Явно ведь родич наш, с тобой — одно лицо!
— Не рассказывала, да... Это давняя история, что-то вроде легенды нашего рода. Ну, что же, может быть и вправду, пора... А то ведь умру и никого не останется, кто мог бы рассказать об этом...
— Мам, прекрати сейчас же! Ты прекрасно знаешь, что скоро выздоровеешь, и всё будет прекрасно! Сама же всегда говоришь, что не вечно болеть будешь! — Айя раскраснелась от гнева, в упор глядя на мать. Она и мысли не допускала о том, что мамы может не стать. Никогда! Нет, мама будет всегда и всегда будет рядом, это даже не обсуждается!
И только сама Мария, мать Айи, знала, что скоро, совсем скоро ей предстоит последний путь. В горы. Туда, где лежат все её родные и любимые, туда, где вот уже несколько поколений каменистая земля принимает и баюкает усталые души и бренные тела. Туда, где сладостно пахнет, навевая сказочные грёзы, «забудь-трава». Туда, где её ждут.
— Не горячись, вот уж порох! — сказала она дочери, слегка дернув ту за прядь длинных глянцевитых волос и улыбаясь насмешливо и любовно. — Сиди спокойно и слушай, раз спросила.
Айя взяла в руки фотографию, с которой на нее смотрел, улыбаясь так же насмешливо, как и мать, широкоплечий, темноволосый парень лет двадцати. У него был высокий лоб, слегка сжатый в висках, густые брови вразлет, резкие носогубные складки, делавшие похожим на Тиля Уленшпигеля с иллюстрации в книге, широкие скулы, светлые пристальные глаза и ослепительно-белые зубы.
— Это мой родной брат, Матвей.
— Бра-а-ат?! А почему я об этом никогда не слышала? И где он? И почему только одна фотография? Я же весь альбом переворошила, точно знаю, что нигде его не видела больше?! — Айя тараторила, не успевая выпаливать все вопросы, которые родились мгновенно после слов матери.
— Вот если ты посидишь спокойно и помолчишь, то все и узнаешь, может быть. — Мария с улыбкой посмотрела на дочь и взяла из её рук кусочек старого глянцевого картона.
— Уже молчу! — девушка прикрыла рот пальцами, а другой рукой накрыла руку матери, готовясь слушать.
— Эта фотография — единственная. Да и то потому, что принадлежала не нам. Её принес друг Матвея, после того... после того, как Матвей пропал. Он никогда не любил фотографироваться, да тогда и не было такого, как сейчас. Не во всякой семье был фотоаппарат. Для того, чтобы сделать фото, нужно было ехать в фотоателье. Матвей терпеть не мог всей этой «торжественной мороки», как он говорил. А этот снимок сделан его университетским другом незадолго до исчезновения брата.
В то лето он поехал в горы один. Поехал в старое селение, где находится наш родовой дом. Раньше, когда жива была бабушка, каждое лето, на каникулы, мы отправлялись в горы, к ней. Это были самые сказочные дни нашего детства! Матвей был младше меня на два года. До поступления в институт, да и во время учебы и он, и я ездили к бабушке. Конечно, повзрослев, стали больше бывать на горных курортах: лыжи, конные прогулки, байдарки, канатка и прочее в том же духе. Ну, что же, молодость, она эгоистична и зациклена только на самой себе. И весь мир вращается вокруг тебя, и никогда не будет тридцати, а уж о сорока и речи не идёт. Да, всё это так. Всегда было и всегда будет.
И бабушка никогда не упрекала нас, а просто радовалась приездам внуков. Она была очень уважаемым человеком в селении, чуть ли не ведьмой, знаешь. Конечно же, никакой ведьмой она не была, просто знала травы, пользовала и люд и скотину, как издавна водится в горах, в глухих, удаленных от цивилизации селениях.
— Не морщись, не морщись! — сказала мать, заметив мгновенную гримаску, состроенную Айей. — Не в цивилизации дело, и часто всех её благ оказывается недостаточно для счастья.
Айя промолчала, хоть явно осталась при своем мнении. А мать продолжала:
— Матвей был душой компании: спортсмен, отличник, да просто славный парень, — его все любили. Но при всей своей открытости, внутренне он постоянно был один, как-то наособицу. Вот вроде бы со всеми вместе, и в то же время постоянно думает о чём-то своем. Словно одновременно с этой жизнью проживает ещё одну, параллельную, неведомую окружающим.
Отец говорил: «Это всё старуха ему мозги задурила!». Это он о бабушке. Она ведь действительно знала огромное количество сказаний, былей, легенд, песен, сложенных в горах в стародавние времена. Матвей был её любимцем, она постоянно уводила его в горы, в лес, они пропадали там часами. Возвращались важные и отстранённые от всех окружающих, словно побывали где-то на облаках и узнали и повидали такое, чего никогда не увидеть и не постичь нам, обычным людям.
А потом бабушка умерла. Мы все горевали, но странно, Матвей принял её смерть словно бы само собой разумеющееся. Честно, мне казалось, он будет сильно убиваться, ведь бабушка была ему ближе, чем мама. Да, так уж вышло.
Но нет. Только однажды он обронил: «Она не рассказала мне самого главного. Поэтому не совсем умерла. Она ещё вернется, хоть ненадолго, но вернётся обязательно».
И с таким убеждением это было сказано, что мне как-то не по себе стало. Мне тогда было уже двадцать два, я собиралась замуж за твоего отца. А Матвею исполнилось двадцать. Вот таким он и был, как на этом фото.
Тем летом у него что-то произошло, явно неприятное, но мне он ничего не рассказал. Сказал только, что поедет в селение, навестит бабушку, приведет в порядок могилы. И ведь ничего не ёкнуло в груди, дочка! Даже в голову не пришло, что вижу его в последний раз!
Он так и не доехал до селения, там его никто не видел. Машину нашли на Старой дороге, сейчас её уже нет, наполовину поглотили горы и лес, наполовину перекрыли дорожные службы. Там есть такой приметный камень, киноварно-красный, с черными прожилками. Возле него и нашли автомобиль Матвея. А его самого не нашли нигде.
Люди шептались, что его забрала к себе в женихи Кайа Сокур Кыз — Слепая горная дева. По легенде, она прекрасна собой, словно горная вершина, пронизанная вечерним солнцем, словно буйная река, ледяная и гибельная, словно прозрачный подснежник среди ржавого мха и мертвой листвы.
Когда едешь в наши горы по старой дороге, по правую руку можно увидеть старинный замок, приютившийся на обломке скалы. На самом обрыве стоит он, вокруг теснятся пихты, сосны, дубы и вязы. И нет к нему дороги, только орлы могут влетать под его сень.
Легенда гласит, что там и обитает Кайа Сокур Кыз. Раз в год, когда зацветает «забудь-трава», она спускается в лощину, бродит по пастбищам и горным лугам, плывет вместе с ароматом, ищет сердце мужчины.
Она ищет его для того, чтобы снова обрести способность видеть. Ибо зрение покинуло её вместе с возлюбленным. Он одурманил ее «забудь-травой», лишил невинности и покинул, скрылся, а перед этим вырвал ей глаза, чтобы не смогла проследить его путь.
— Ой, мам, ну и ужасы ты рассказываешь! — не сдержавшись, воскликнула Айя, невольно зажмуриваясь.
— Да нет, дочка, это не я. Этой легенде много десятилетий, если не веков. Старые легенды, они очень страшные и жестокие. А эту именно так рассказывала бабушка. И всегда добавляла: «Когда-нибудь найдется настоящий мужчина, со зрячим сердцем. «Забудь-трава» приведет его к Кайа Сокур Кыз, и она прозреет.» Но что случится с мужчиной, который встретит эту деву, бабушка не говорила...
— Мам, так, а причем тут Матвей, ну... дядя Матвей, конечно. Хотя, как-то не знаю даже... Как мне его называть-то? Вроде дядя, но я же его не видела ни разу. Да и на фото он мой ровесник.
— Да пусть уж будет Матвей. Он сгинул молодым, да, почти твоего возраста был, чуть старше. А причем тут он? Даже не знаю... Просто вот люди говорили, я запомнила. Тебе рассказываю. Эта легенда крепко сплетена с историей нашей семьи, как ни странно. Ведь многие мужчины в разные годы и из разных поколений вот так же, как Матвей, пропадали в горах. Потому что, наверное, как поняла я из уклончивых слов бабушки, тот, кто надругался над Кайа Сокур Кыз, был...
Внезапно Мария осеклась, и её худые руки метнулись к груди. Она попыталась вдохнуть, но легкие отказывались повиноваться. Широко распахнутыми, но уже почти не видящими глазами она искала дочь, застывшую рядом, еще ничего не понимающую.
— Ай-я-а...До-чень-ка...— И с этими последними словами жизнь оставила Марию навсегда. Оцепеневшая дочь смотрела в застывшие глаза матери, стремительно теряющие цвет мягкой зелени и седого мха. Они стали черными и пустыми от расширившихся зрачков. И такая же пустота и тьма была в душе Айи.
Айя
— Айя, зачем ты едешь туда? Ведь недавно были, все сделали, плиту на могилу положили. Что тебе там делать, девочка? — Тетя Аида, троюродная сестра матери, печально и просительно смотрела на девушку. Но Ая не отвечала, упрямо сведя брови, она собирала вещи, кидая их в небольшую дорожную сумку. Закончив, девушка подошла к тётке и на миг прижалась к её плечу.
— Тёть Аида, да не волнуйтесь вы так. Что со мной случится? Поеду осторожно, машина надежная, дорога тоже. Я ненадолго. Просто проведаю маму и вернусь. Послезавтра буду у вас, хорошо?
— Детка, где ты там будешь ночевать? Старый дом почти совсем развалился... Если только у соседей. Конечно, они тебя примут с радостью, но все же...
— Тем более, тётя. Да и не обязательно ночевать в селении. Вернусь в ближайший город и переночую в гостинице, если уж на то пошло. Всё, я поехала, — с этими словами Айя подхватила сумку, быстро чмокнула тетку и вышла из дому. Через пару минут джип взревел под окном и унесся прочь, сверкнув черно-лаковым боком под утренним солнцем.
Айя ехала быстро, сосредоточенно обдумывая маршрут. Её совершенно необъяснимо тянуло поехать по Старой дороге, хотя она отлично знала, что та давно непроезжая. «А вдруг получится?», — упрямо думала девушка, заглушая здравый смысл. Но, в конце концов, тот возобладал, и она поехала по новой, знакомой дороге.
После смерти матери прошло больше года. Но Айя до сих пор никак не могла свыкнуться с мыслью, что мамы нет. Нет нигде, и только небольшая плита горного камня обозначает место, где лежит сердце, которое любило её больше всех на свете. Всего пара строчек высечена на ней, точно так же, как и на всех остальных плитах этого старого горного кладбища.
Но самое главное, о чем Айя не говорила ни с кем, было спрятано глубоко внутри, под скорбью и одиночеством. Девушке не давала покоя странная история, рассказанная матерью. И смутная и жестокая легенда, вплетенная в историю молодого парня, её родного, никогда не виденного дяди, постоянно сопровождала Айю. Ей хотелось узнать. Узнать все до конца. Но только в селении, среди сумрачных хвойных деревьев, под сенью вековых гор могли найтись люди, знающие больше, чем успела рассказать мать.
И Айя гнала машину по петлястой дороге, в надежде найти ответы на давние вопросы.
Она приехала в селение под вечер. Летний день долог, но в лесистых горах сумерки спускаются рано, и людей среди немногочисленных домов не было.
Айя остановила машину возле старого каменного домика, почти вросшего в землю. Их старый родовой дом, как говорила мама. Интересно, что за те двадцать с лишним лет, после смерти бабушки, никто их местных жителей не занял его.
Неужели же действительно бабушку почитали колдуньей в этом селении? Всё может быть...
Айя нажала на заржавленную щеколду и толкнула дверь. Та нехотя открылась, со скрипом и кряхтением. Девушка, подсвечивая себе фонариком, вошла в дом и тихонько притворила её за собой. Внутри домик был пуст. Стол и топчан, вот и вся обстановка.
А на стенах густо висели веники из горных трав. Старые-старые, покрытые пылью и паутиной, они, казалось, не могли уже помнить и источать запахи тех летних утр и росистых вечеров, когда были собраны. Однако в доме пахло именно травами. И запах становился все сильнее, словно ветром гнало его волны, окутывая Айю невесомым, но почти осязаемым плащом. Тут были запахи сухих тимьяна и чабера, словно раскрошенных в тёплых ладонях. Полынная горечь шалфея и калгана, будто оседающая на языке. Щекочущий, душный запах лаванды и пронзительно-свежий дух дикой мяты. А сильнее всего был сладкий, кружащий голову, тяжелый и вкрадчивый аромат «забудь-травы».
— Ты пришла узнать, девочка?
Голос раздался так неожиданно, был так низок и звучен, что Айя ощутила его всем телом, как удар. От неожиданности она вскрикнула и заметалась лучом фонарика по темным углам, пытаясь увидеть того, кто говорил с ней.
От стены отделился согбенный старик и медленно двинулся к девушке:
— Не бойся. Уже нечего бояться девам твоего рода. Всё кануло в горную реку и омыто её ледяными струями. Кровь унеслась в низинные луга и проросла маками и тюльпанами. А глаза Горной девы стали драгоценными камнями.
Выслушав этот бред, Айя дрожащим голосом спросила, пятясь от подступавшего старика:
— А вы кто? И откуда знаете про Деву и про меня? И что вы вообще знаете?
Потрясающе, любопытство пересилило страх, и Айя даже смогла справиться с трясущимися руками и ватными коленями. Странный старик, двигаясь легко и неслышно, словно язык тумана в ночи, подошел к ней настолько близко, что она увидела его глаза. А точнее, то, что глаз у него не было! Глубоко провалившиеся глазницы были затянуты коричневыми веками, и все лицо напоминало резную маску изможденного старого сашема.
И вот тут даже любопытство спасовало и, заверещав от ужаса, Айя вылетела из старого дома и понеслась к первому попавшемуся строению.
Когда, спустя каких-нибудь полчаса, она сидела в доме соседа, Айтека, и пила горячий сладкий чай, заваренный с горными травами и щедро сдобренный самогонкой, ее слегка отпустило. Жена Айтека, Лидия, сочувственно гладила по волосам цокающую зубами о край чашки Айю.
— Совсем глупая девушка, — приговаривала Лидия. — Кто ж на ночь глядя в дом Кяади ходит?!
— Эт-т-то жже д-дом моей праб-б-бабушки-и-и, — почти провыла Айя.
— Твоя прабабушка давно умерла, а теперь это дом Кяади — ведьмы. Бабушка с ней водилась и умела разговаривать. И лечить умела оттого, и многое другое умела. Простым людям знать не нужно. Опасно.
— Ладно, не пугай девчонку, всё бабьи сказки это! Лучше спать уложи, — прикрикнул на Лидию муж. Но та, неодобрительно покачивая головой, хоть и повела Айю укладываться, тем не менее, бормотать под нос не перестала. К сожалению, пережитой страх и ядреная самогонка Айтека напрочь размыли границы сознания девушки, и, как не пыталась Айя понять то, что говорила Лидия, ничего у нее не вышло. И, едва добравшись до пышной, прохладно-душистой постели, девушка провалилась в самый глубокий и крепкий сон, который только можно было вообразить.
Наутро, проснувшись, Айя обнаружила, что в доме совершенно одна. Селяне встают с рассветом, а судя по часам, был уже чуть ли не полдень. Как всегда, при свете дня все ночные ужасы казались не более чем кадрами из какого-нибудь триллера. «И вообще, — решила Айя, — мне это всё причудилось. Нужно просто сходить в дом белым днем и всё разъяснится!»
Не без труда выбравшись из перин Лидии, она оделась, умылась ледяной водой, пригладила волосы и вышла из дома на поиски хозяев.
Лидия встретила ее во дворе, приветливо улыбнулась:
— Выспалась, красавица? А я коров доить иду. Со мной пойдешь?
— А это куда? Понимаете, я вообще-то маму проведать приехала... Ну, то есть могилку её...
— Марию? Конечно, конечно. Пойдем вместе, стадо там поблизости бродит. На кладбище всегда сочная трава.
Подхватив подойник, Лидия быстро зашагала по извилистой тропке. Айя поспешила за ней, не зная, как начать разговор и спросить о том, что волновало её больше всего.
Но Лидия выручила девушку, начав разговор сама. Расспросив обо всех родных и знакомых, рассказав о своих детях и делах хозяйственных, она внезапно перевела разговор на прабабушку Айи.
— Твоя прабабка была уважаемой женщиной в селении. Она могла излечить от любой болезни, избавить от страха, заговорить амулет на удачу в делах и победу в поединке. Она водилась с Кяади — древней колдуньей этих мест, хранительницей горных сокровищ и старых тайн. Её побаивались, но чтили, так же, как побаивались и чтили Кяади. Но эти знания и свой дар бабка Айя...
— Погодите! — воскликнула Айя. — Айя?! Прабабушку звали Айя?
— Да, детка. А ты не знала? Тебя назвали в честь последней хранительницы Кяади, да. Вообще-то, не удивляюсь, что Мария не стала рассказывать тебе всех подробностей. Женщины вашего рода долгие годы обречены смывать вину своего прародителя. Его черное дело в стародавние времена обрекло ваших дев на судьбу хранительниц знаний Кяади. Так гласит легенда.
— Расскажите мне всё, пожалуйста. И про бабушку, и про маму и про её брата, если знаете.
— Знаю. Знаю даже больше, чем знала твоя мама. Мы ведь ровесницы. Всегда играли вместе с ней и Матвеем летом, когда их привозили к нам в горы на каникулы. А бабушка Айя учила меня многому из того, что знала. Но она не могла научить меня всему. Ведь я не из вашего рода.
За разговором Айя не заметила, как они дошли до места, где на пологом склоне горы, в солнечной лощинке рассыпалось каменными кубиками старое кладбище.
Солнце нагревало землю, и воздух был пропитан ароматами сосновой смолы, хвои, луговых трав и царицы этого буйства ароматов — «забудь-травы».
Этим летом она цвела буйно и неудержимо, все взгорья были захлестнуты белой пеной ее войлочных цветков.
— Пойдем, сядем в тени вон той сосны, — позвала Лидия девушку. — Долго вдыхать запах «забудь-травы» нельзя, можно потерять сознание. А тут сквознячок сдувает аромат вниз, в лощину.
Они присели на шершавый, желтоватый, как кость, камень, и Лидия неспешно повела дальше свой рассказ.
— Бабушка Айя поведала мне эту легенду перед смертью. Её дочь, твоя бабушка, Мадина, почти не виделась с матерью. Она пыталась переломить судьбу, вышла замуж за русского, уехала в большой город и редко бывала в селении. Но Матвея и Марию отпускала к бабушке, не могла отказать. И всегда боялась, что мать начнет учить Марию, внучку, всем премудростям Кяади. Но бабка Айя даже не пыталась передать свои знания внучке, как когда-то дочери. Её любимцем был Матвей, ему она рассказывала многое и частенько говорила, что старинные сказания тоже могут ошибаться. Вовсе не девы в ответе за грехи мужчин. Сами мужчины, если только настоящие батыры, должны снять давнее проклятие.
— Лидия... какое проклятие? Я ничего не понимаю! Какие-то обрывки, недомолвки, прямо голова кругом, мысли расползаются, как тараканы, — почти жалобно сказала Айя. — А можно с самого начала, по порядку, а? Пожалуйста, не сердитесь, но для меня это так важно!
Но Лидия и не думала сердиться. Она улыбнулась девушке, мимоходом отметив про себя, как сильно похожа она на свою бабку и продолжила:
— С начала? Ну, что же...
Все началось в незапамятные времена, когда горы были ненамного старше людей, на деревья еще можно было смотреть, не сильно запрокидывая голову, а век человека длился много дольше, чем ныне. Здесь жило горное племя гордых и недобрых людей. Их лица были белы, а глаза черны, как самая черная ночь. И был у них предводитель, нравом еще более гордый и жесткий, чем все его сородичи. Имел он дочь, равной красоте которой, не было ни одной девушки в наших горах. Звали её тогда Джулдуз, что означало — «ослепительная звезда». Она такой и была — прекрасной и недоступной.
Отец был настолько горд красотой дочери, что помыслить не мог отдать её кому-нибудь в жёны. Многие достойные батыры сватались к Джулдуз, всем отказывал суровый предводитель.
Но, надо сказать, что сама красавица пошла нравом в отца. Она вовсе не хотела замуж. Гордясь своей красотой, вознеслась она мыслями над миром, приравняв себя к звездам и солнцу. Она попросила отца выстроить замок на самой неприступной горе, чтобы поселиться там и в одиночестве лелеять свою несравненную красу. «Пусть только равные — звезды, солнце и ветер — любуются мною, — говорила она. — Пусть взор людишек не оскорбляет моей небесной красоты».
Отец выполнил каприз дочери, и на самом неприступном утесе вознеслась обитель из белого камня. Красавица поселилась там, лишь изредка спускаясь в селение, чтобы усладить взор отца своим ликом.
Увидеть Джулдуз мечтали все окрестные мужчины, и отец её сделал это привилегией. Только самый сильный, удачливый, смелый мог лицезреть несравненную деву. Разнесся слух, что это приносит удачу, и все больше батыров стремились хотя бы одним глазком увидеть холодную красавицу.
И вот однажды в селении появился мужчина, совсем не похожий на местных батыров. Он был высок и статен, и бел лицом, как и они. Но волосы его были, словно солнце — золотом сияли они в свете дня. А глаза были цвета молодой листвы, пронизанной утренним солнцем. Но самое главное - несравненной красоты голос. Звучный, как победный клич рога, призывающего на битву, вкрадчивый, словно журчание ручья, сладостный, будто напев южного ветра, он совсем не походил на грубые и хриплые голоса местных батыров.
Привлеченный слухами о несравненной красоте Джулдуз, золотоволосый всадник прискакал с другого края гор, чтобы убедиться в правдивости молвы.
Долго испытывал его отец красавицы, как было принято. Много даров принес ему батыр. И вот, наконец, предводитель решил, что мужчина достоин чести лицезреть Ослепительную звезду.
Но когда золотоволосый батыр увидел Джулдуз, её красота не поразила его. Случилось иное: сама красавица, едва взглянув в зеленые глаза батыра, едва услышав его волшебный голос, отдала ему свое сердце.
И потребовала от отца, чтобы он принял его как сына и отдал её в жены ему. Никто не спрашивал согласия Золотоволосого, никому и в голову не могло прийти, что он может не пожелать стать мужем несравненной Джулдуз.
Сам батыр пытался объяснить отцу и девушке, что сердце его не желает этого брака, что оно выбрало другую девушку из этого же селения, милую и скромную, но исполненную тихой прелести и притягательную, как аромат «забудь-травы». Однако, как только он заикнулся об этом, предводитель племени в гневе велел бросить соперницу дочери со скалы.
На коленях умолял батыр пощадить девушку, но только обещание жениться на Джулдуз остудило гнев родителя. Девушку заключили под стражу, и предводитель обещал выпустить её в день свадьбы дочери.
И стал золотоволосый батыр готовиться к свадьбе. И томилось его сердце, сжималось от боли, ибо понимал он, что ничего не ждет его в браке со своенравной красавицей, кроме тоски и вечного сожаления.
И накануне свадьбы он пробрался в уединенный замок, где обитала Джулдуз и где отныне должна была протекать и его жизнь. Он хотел поговорить с девой, вымолить свободу, пробудить в её сердце сострадание и понимание.
Но напрасно говорил с ней батыр, Ослепительная звезда была оскорблена и разгневана его признаниями и сказала:
— Никогда я не отпущу тебя. Ты никогда не достанешься другой! Выбирай в последний раз — или я, или смерть той презренной, что посмела соперничать с моей красотой!
Ничего не оставалось батыру, как согласиться на тяжкий союз. Этим надеялся сохранить он жизнь любимой. Но Джулдуз не сдержала обещания. В тот же вечер тайно велела она умертвить девушку. И слуги отца исполнили приказ своей госпожи.
Но услышал Золотоволосый последний крик своей гибнущей любимой. И узнал его, и помутилась в голове его, и закипела злоба в душе его, и захотел он отомстить за свою свободу и свою любовь. Но и виду не подал батыр, что услышал что-то и понял, какое черное дело свершилось под звездным небом.
Ласковым голосом заговорил с Джулдуз, стал рассказывать о том, что прекраснее её нет девы на Земле, и только светила небесные достойны лицезреть её лик. А всё, что он говорил ей до этого — неправда.
Просто не мог он поверить в то, что избран ею, и оттого проверял, насколько крепко её чувство. И растаяло сердце Джулдуз, поддалось медовым речам и страстным ласкам батыра, и отдалась она ему на ложе из лаванды и «забудь-травы», не дожидаясь рассвета и дня свадьбы.
А когда уснула, одурманенная любовью и «забудь-травой», батыр вырвал глаза её и покинул селение навсегда.
Узнав о вероломстве Золотоволосого, проклял отец Джулдуз его и всех его потомков. Снарядили погоню, но не смогли найти даже следа батыра. Он исчез навсегда из наших краёв.
— Фу-у-х! Какая всё же страшная легенда! — выдохнула Айя.
— Не страшнее, чем жизнь, моя детка, — отвечала Лидия. — С тех самых пор Джулдуз стали называть Кайа Сокур Кыз — Горная Слепая Дева. Она осталась жить в своей обители и никогда больше не спускалась в селение. Как и когда она умерла, не знает никто.
Но Кяади, тогдашняя ведьма, единственная из всех людей поднималась в обитель и говорила с Кайа Сокур Кыз. И однажды принесла оттуда сверток. А в свертке был ребенок — девочка с черными волосами и зелеными глазами.
Кяади спасла девочку от Кайа Сокур Кыз, которая, ненавидя своего прежнего возлюбленного, возненавидела и плод его. Она хотела умертвить ребёнка, но Кяади забрала его, спрятала от безумной матери и унесла в селение. Горной же деве сказала, что девочка умерла.
Горной деве и мёртвой нет покоя, злоба и ненависть, источившие душу, словно тяжелые камни приковали её к земле. И когда цветет «забудь-трава», появляется Кайа Сокур Кыз в горах, бродит по лесам и лощинам, вперяя незрячие глаза вдаль. Ожидает мужчину, который сердцем, а не глазами увидит её. И полюбит не за красоту. Тогда, быть может, Горная дева вновь поверит в любовь, сможет простить всех, а главное — себя.
А девочка осталась жива, и назвали её Айя, и воспитывала её Кяади.
Говорят, что от этой девочки и пошел ваш род. Вот так-то.
В ошеломлении смотрела Айя на Лидию, не зная, что сказать. Всё это напоминало какой-то бред, и девушке совсем не хотелось верить в него.
А Лидия, остро взглянув на неё, продолжала:
— А еще легенда говорит о том, что Золотоволосый выбросил глаза Кайа Сокур Кыз в горную реку. И кто найдет их, тому откроются тайны гор, все скрытые от глаз обычных людей тропинки, все зачарованные места, хранящие сокровища столетий. Многие искали глаза Горной девы, ох, многие. Но не нашли. Зато часто гибли в горах батыры, ушедшие на поиски. Потому что не в реке искать нужно, не в лесу, а в своем сердце. Кто сумеет понять и полюбить Кайа Сокур Кыз, тому откроются все тайны гор.
— Да как же её можно полюбить, если её нет?! — воскликнула Айя. Старинная история опутала её своими сетями, словно запах вездесущей «забудь-травы». Но Айе не хотелось поддаваться странным и недобрым чарам. Двадцатый век на дворе! А тут какая-то прямо средневековая гиль!
— А ты маму свою любишь? — вопрос Лидии был неожиданным и, словно выстрел, поразил Айю в самое сердце. — Любишь, вижу. А ведь её нет. Нет, девочка, мёртвые не умирают, пока хоть кто-то хранит память о них.
После этих слов они обе надолго замолчали. Потом Лидия, легко поднявшись с камня, пошла доить коров, оставив Айю под сенью старой сосны раздумывать и переваривать услышанное.
Многое стало понятно девушке, но многое еще было словно скрыто под текучей водой, на дне быстротечной реки, прозрачной, но все равно искажающей и скрывающей всё, лежащее на дне.
Интересно, а кто же был этот слепой старик, который привиделся ей в доме прабабушки? Айя была не совсем уверена, что видела старика воочию. Может быть, это всего лишь галлюцинация? Но с чего бы у неё быть галлюцинациям? Никогда не баловалась наркотиками и с головой полный порядок. Нет, все же старик был. Или это его призрак? А призрак можно считать реальным?
Айя окончательно запуталась и решила отложить сложные умозаключения на потом. Нужно еще раз поговорить с Лидией, по всему было ясно, что эта женщина знает о семье Айи гораздо больше, чем сама Айя и её дальние родственники, тёти и дяди, давно уже живущие в городах, далеко от родного селения.
Небольшое стадо черно-белых коров рассеялось по неглубокой лощине. Айя поднялась с камня и стала искать глазами ярко-голубой платок Лидии. Но, странное дело, той нигде не было видно. Впрочем, часть коров забрела в прохладную тень окружающих лощину деревьев, возможно, Лидия была там.
Айя решила сходить на могилу матери, пока хозяйка управляется со скотиной.
Быстро нашла она могильный камень, бело-желтый, еще не потемневший, как все остальные от непогоды и пролетевших над ними лет. И долго сидела рядом, вспоминая маму, её руки и глаза, быструю речь, смех, их долгие разговоры по душам...
Да, Лидия права, мертвые не умирают. Мы носим их в своей душе до своего смертного часа. И горе тем, у кого нет родного сердца, что приютило бы память о них.
Внезапно Айе стало до слез жалко Кайа Сокур Кыз, которая всего лишь хотела любви. Да, она была жестокой, но ведь и любовь не всегда приносит счастье. Иная душа не выдерживает её напора и ломается, уходит в тень черной ненависти и безнадежного отчаяния.
Айя задумалась так глубоко, что не услышала шороха травы. От раздумий её пробудил звучный мужской голос:
— Здравствуй, девочка.
Айя оглянулась и увидела стоящего рядом рослого статного парня. Густые черные брови вразлет, буйные кудри, глубокие носогубные складки, широкие скулы и пристальные зеленовато-серые глаза... Он смутно напомнил ей кого-то, и в следующее мгновение Айя поняла, что перед ней стоит Матвей, её никогда не виденный, молодой, пропавший давным-давно родной дядя.
Он стоял, улыбаясь ей, в выгоревших джинсах и белой футболке, облитый солнцем и меньше всего походил на призрак. На вид ему было лет двадцать, и он до боли был похож на маму. Но этого просто не могло быть! Даже если это и был Матвей, сейчас он выглядел бы совсем иначе. Ему должно быть никак не меньше сорока лет!
— Матвей?... — Айя и сама понимала, насколько глупо прозвучал этот вопрос. Конечно же, это никакой не Матвей, просто местный парень, или родственник чей-нибудь, приехавший в гости. Больно по-городскому выглядит, хотя и одет не совсем по моде. А впрочем, джинсы, они всегда джинсы, да и белая футболка вещь на все времена.
— А ты — Айя, да? — вопросом на вопрос ответил парень, и легко перешагнув через могильную плиту, присел напротив девушки.
— Я — Айя, но откуда ты... вы это знаете? Лидия сказала? Вы её родственник? А где она сама? — как всегда, в волнении, Айя выпаливала вопросы один за другим.
— Ты совсем как Мария, она тоже всегда успевала задать сто вопросов в минуту! — засмеялся парень, сверкая очень белыми и ровными зубами. — Ты приехала проведать её? Она слышит тебя везде, поверь мне. Пока память живет в твоем сердце, её душа слышит тебя всегда. И не нужно так часто приезжать на могилу. Но сейчас я рад, что ты здесь. В этот день, двадцать лет назад, исполнилось древнее пророчество. И старое проклятье утратило свою силу. Рассеялось, словно ночная мгла под ярким солнцем. Теперь твоя дорога будет светлой и беспечальной.
С тебя, Айя, вновь начнется наш почти угасший род. У тебя будет любимый муж и много сыновей. Твой муж согласится сохранить наше имя и даст детям твою фамилию, чтобы не пресекся древний род. Ты будешь жить долго и счастливо, ты увидишь, как повзрослеют внуки, и уйдешь, наполненная днями и покоем. Тогда мы встретимся снова, уже навсегда. Не думай больше о старой страшной сказке. Она окончена и отошла в вечность. От неё остался только аромат «забудь-травы», когда-то преступной и коварной, а теперь просто благоуханной и обольстительной. А теперь тебе пора.
С этими словами парень поднялся, улыбнулся Айе светло и чуть насмешливо, повернулся и зашагал туда, где лес был особенно густой и сумрачный. Секунду девушка сидела на камне, словно очарованная, но потом вскочила и бросилась вслед за уходившим мужчиной.
— Постой! Постойте! Матвей! Ма-а-атве-е-ей!!!
Айя неслась вслед за парнем, не разбирая дороги и, конечно же, запнувшись о прикрытый травой камень, полетела носом в землю. А когда поднялась, Матвея не было нигде, и только Лидия спешила к ней, на ходу обтирая руки о полу халата и громко причитая.
Весь остаток дня Айя была молчалива и задумчива, так что Лидия даже встревожилась. На расспросы хозяйки девушка улыбалась и говорила, что просто болит ушибленная голова. Вот выспится, все пройдет и завтра пора ехать домой, тетя Аида беспокоится уже.
Но вечером, когда душистые, прозрачные сумерки окутали селение, утихшее после трудового дня, Айя неслышно выскользнула за дверь и направилась к дому Кяади.
Девушка тихо отворила дверь и вошла внутрь. В доме было темно и пахло пылью и тленом — извечным ароматом времени, у которого нет начала и нет конца. Айя, стараясь преодолеть невольную дрожь, прошла к окошку и присела на деревянный топчан. Она была исполнена решимости дождаться появления давешнего старца и была уверена, что он явится снова. И не ошиблась. Вновь, как в прошлый раз, её захлестнуло ароматами трав, и из глубокой тени возник согбенный старик. Айя вдруг поняла, что не боится. Она должна узнать всё до конца и именно затем она здесь.
— Ты пришла, чтобы узнать, девочка? — прозвучал тот же вопрос.
— Да. Кто ты?
— Когда-то давно меня звали Золотоволосым батыром. А теперь у меня нет имени, нет памяти, нет плоти и душа моя слепа. Черные мысли и черные дела выжгли всё внутри. Теперь я только дух, напоминание, предостережение. Проводник.
— Для кого проводник? Ведь ты сказал в прошлый раз, что всё закончилось и мне нечего бояться?
— Да, всё закончилось для людей вашего рода, когда последний батыр смог увидеть сердцем и освободить душу Кайа Сокур Кыз от бессильного отчаяния и черной ненависти. Он смог вернуть ей свет и веру в любовь, смог заставить поверить и понять, смог научить раскаянию и сожалению, помог обрести ей её настоящее имя. Он смог сделать это, потому что душа его тоже была ранена любовью и предательством, а значит, открыта миру. Настоящему миру, который не увидеть глазами. Да, для вас всё закончилось. Почти. Но не для меня.
— Почему «почти»? И почему не для тебя? Ведь ты говоришь о Матвее, да? Это он тот батыр, который освободил Кайя Сокур Кыз? Но я видела его, он сказал, что у меня все будет хорошо!
— И он не обманывал тебя. Судьба твоя ведома ему, как и мне. Но ни одна судьба не выбита в камне. Судьба человека подобна запаху «забудь-травы», ясно различима, почти осязаема, но нужно много сил, чтобы следовать ей, чтобы не утерять путеводную нить, ведущую тебя по жизни. И если этих сил достанет, если ты сможешь пройти свой путь, не поддаваясь соблазнам, слушая голос сердца, если сумеешь сохранить зрячую душу, вот тогда сумеешь сохранить и свой род, и свои корни, и оставить своим потомкам прямую и светлую дорогу. И когда придет твой час, с радостью и покоем в душе ты переступишь порог смерти, чтобы идти дальше, и навсегда рассеются страшные сказки и сгладятся старые рубцы от глубоких ран.
— А... а как же ты? Ведь ты тоже искупил свою вину?
— Нет, девочка. Не всякую вину можно искупить, даже пожертвовав жизнью. В свое время я вернулся к Джулдуз, мучимый чувством вины и раскаяния. Но, увидев её, снова вспомнил всё зло, которое причинил ей, и которое она причинила мне. И душа моя не смогла превозмочь боли и злобы. И вырвал я свои глаза, надеясь, что искуплю свою вину, надеясь, что душа очистится и прозреет. Но ничего не помогло. Ни мне, ни ей. Мы остались связанными кровью, но эта кровь была горькой и порченной запоздалым раскаянием и неутихающей болью.
Не существует прощения, дитя. Спасти заблудшую душу может только любовь. Но Джулдуз уже не могла полюбить меня, любовь, ставшая ненавистью, никогда не очиститься полностью от её яда. Этот привкус отравляет всё навеки. А я никогда бы не смог простить ей смерти своей возлюбленной, и сама Джулдуз была вечным напоминанием о том, как низко я пал, открыв душу мстительной злобе и всесжигающему отчаянию. Отдав себя злу.
— Но ты ведь помог Джулдуз, ты привел к ней Матвея! А он смог помочь ей! Значит, ты тоже можешь быть прощен!
— Нет, дитя. Я — всего лишь указатель на дорогах Судьбы. Только маленький камешек, последняя капля дождя, упавшие на чашу весов, и так готовую перевесить. Если бы батыр был не готов увидеть сердцем, я не смог бы ничего сделать, кроме зла. Скольких батыров привел я к Кайя Сокур Кыз, я был обманчивым звуком, зовущим издали, сулящим богатства и удачу, я был неверным указателем в пути, заманивающим в трясину, я был предательским огоньком на скалах, с которых срывались ищущие и обманутые. И только Матвей был сильнее меня, потому что его душа была живой и зрячей, хоть и раненой и страдающей. А моя была мертва.
— Но, как же тогда Кайа, то есть Джулдуз?! Она ведь тоже творила зло? Но она получила и любовь, и свободу!
— Я был мужчиной. А значит, должен был быть сильным и великодушным. Невозможно винить женщину, чья душа объята любовью. Ибо это её стихия, ибо в тот момент она подобна ветру, горному потоку, лавине, дурману цветущей «забудь-травы». Батыр должен стоять, как скала на пути зла, и не отдавать ему свою душу. Если падет он, падут все, чьей опорой он был. Я не должен был мстить Джулдуз, как ни велика была её вина. Но я пал, девочка, и участь моя определена.
У женщин же свои расчеты с судьбой, недоступные мужчинам. Часто бывает, что они творят зло, да, но важнее всего то, что они могут творить жизнь. Правда, и это не помогло Кайя Сокур Кыз. Моя вина была так велика, что даже рождение новой жизни не развеяло тьмы, в которую погрузилась её душа. Но всё же, в том, что из боли, муки и предательства, неутолённой любви и горького одиночества родилась новая жизнь, была надежда для нас.
Ведь ты — моя кровь. Если тебе удастся следовать своей судьбе до самого конца, если ты не утеряешь своей путеводной нити, если не дашь своей душе ослепнуть, то, возможно, с окончанием твоего пути окончится, наконец, и мой. Иди с миром, дитя и знай: память — не холодное зеркало, память — глубокие, животворящие корни, питающие и дающие жизнь все новым и новым листьям, цветам и плодам. Прощай.
И не успела Айя сказать хоть слово, как старик растаял, оставив после себя только стремительно слабеющий аромат горных трав, похожий на дальнее эхо.
Утром девушка, попрощавшись с гостеприимной Лидией и её мужем, уехала из селения в свой город. Весь долгий путь до дома она размышляла о том, что узнала о своей семье и о самой себе. Странно, но все сверхъестественные события, произошедшие с ней, не воспринимались Айей как что-то ненормальное или невероятное. Ей очень кстати вспомнились слова Блаженного Августина, в мудрости своей изрекшего больше тысячи лет назад: «Чудеса не противоречат природе. А только известной нам природе».
И с этим Айя теперь была полностью согласна.
Айя – младшая
Летним, жарким, но пронизанным ледяным ветерком, подувающим с заснеженных вершин, днём, на маленьком горном кладбище, затерянном в тени соснового леса, собралось довольно много людей.
Высокая, стройная девушка с длинными, блестящими золотистыми волосами, белокожая и зеленоглазая, стояла немного в стороне от толпы родственников. Сегодня хоронили прабабушку Айю, в честь которой она была названа. Бабушка прожила долгую и счастливую жизнь и тихо умерла во сне на девяносто седьмом году жизни.
Айя-младшая была её единственной правнучкой, внучкой среднего из пяти сыновей. Одна девочка на два поколения. Любимая и лелеемая всеми, а особенно прабабушкой. Она частенько говорила, глядя на внучку живыми, быстрыми, всегда молодыми зелеными глазами:
— Детка, ты вылитая я в двадцать лет. И такая же любопытная тараторка.
Айя смеялась, не представляя себе, как это бабушке могло быть когда-то двадцать лет. Но со старых фотографий смотрела веселая, юная девчонка, действительно похожая на сегодняшнюю Айю. И, кроме того, с бабушкой всегда было страшно интересно, словно она была ровесницей Айи. Да что там, не со всеми подругами девушке было интересно так, как с бабушкой! Та знала так много старинных сказок и былей, песен и сказаний, именно она научила девочку любить эти горы, эти сумрачные леса и плавные холмы, пологие взгорья, поросшие шелковой травой, бурный бег горных речек, вода в которых была прозрачна и вкусна, как легендарное сано древних.
В маленьком, затерянном в горах селении Айя чувствовала себя по-настоящему дома, несмотря на то, что приезжала к прабабке только на каникулах, а постоянно жила в большом и шумном городе, в котором родилась и выросла.
Большой каменный дом прабабушки, выстроенный еще в прошлом веке её мужем, стоял на месте старого родового гнезда их большого клана. Когда-то давно, для младшей Айи незапамятно давно, бабушка жила в большом городе, окончила институт, вышла замуж и родила пятерых сыновей. А когда они выросли и ушли из родительского дома в большую жизнь, искать свои дороги, бабушка попросила мужа вернуться в старое селение, в горы. Им было тогда слегка за пятьдесят.
И больше сорока лет Айя-старшая прожила в своем селении, вдали от шума городов, от бесконечных толп людей, хаотично и беспорядочно бегущих в поисках своего счастья. Бабушка никогда не говорила, что они живут неправильно. Нет. Одно всегда слышали её дети и внуки:
«У каждого человека своя дорога. Все об этом знают, но мало кто в это по-настоящему верит. Люди привыкли доверять глазам и оттого часто не слышат свою душу. Иногда нужно, чтобы кто-нибудь помог, остановил, позволил отдышаться, понять.
Иногда нужно постоять с закрытыми глазами, дать душе вдохнуть запахи земли, травы, послушать песни гор и рек, ощутить тепло нагретых солнцем вековых скал, расслышать звон небес и шепот листвы, впустить в сердце ветер, внять его напевам, почувствовать, как зовут тебя твои корни.
Ведь ни одно дерево, ни один цветок не смогут завязать плода, если у них нет корней. И плод этот может быть и ребенком, и картиной, и книгой, и песней. Но лишь тогда ему суждена долгая жизнь, когда есть корни, незаметно живущие в веках, питающие и дающие силы. И когда ты насытишься всем этим и откроешь глаза, чтобы впустить окружающий мир, он вновь предстанет перед тобой во всем своем величии, но будет иным, новым, иногда пугающим и неожиданным, но всегда и неизменно прекрасным».
Они все верили бабушке безоговорочно, такая бесконечная сила убеждения и мудрость звучали в её голосе. И теперь, когда бабушки не стало, Айе казалось, что вся мудрость этого мира ушла вместе с ней.
Она стояла на маленьком кладбище, а вокруг бушевало лето. Оно окатывало Айю волнами горных ароматов, таких знакомых, но всегда новых и волнующих. Терпкие запахи хвои и сосновой смолы вели свою партию в этой победной симфонии ароматов. Еле слышные аккорды мелиссы и чабреца, утонченно-чувственный запах монарды и липового цвета, резкие ноты серебристой полыни и горького ореха, фиолетово-серебристые оттенки запахов лаванды и иван-чая, пронизанные холодными струями аромата влажного мха и прелой листвы. И над всем, царственно властвовал прельстительный и опасный, вкрадчивый и настойчивый, сладостный, ликующий, завораживающий аромат «забудь-травы».
И внезапно, смывая печаль и тоску, в мысли девушки ворвался знакомый голос. Он звучал не с небес или из-под земли, он звучал в сердце:
«Девочка моя, жизнь никогда не заканчивается смертью. Смерть — всего лишь порог, переступив который, ты можешь идти дальше. Что встретишь на своем пути, зависит только от тебя.
Ты можешь увидеть прекрасные долины и величественные горы, ты можешь встретить людей, которые любили тебя, и которых любила ты. А может быть и тех, кого еще предстоит узнать и полюбить.
На этой бесконечной дороге тебя ожидают невиданные чудеса и тайны. Только помни — твое сердце должно быть зрячим. А те, кто не понимает этого, не верят никому, а значит, — не верят и себе.
И, переступив порог, оказываются в темном, затхлом чулане, без света, без движения, без надежды. И могут пребывать там долго, очень долго, пока чье-то зрячее сердце не распахнет им двери.
Не грусти. Память должна быть светлой и прозрачной, как утро в горах. Пока ты помнишь, жизнь продолжается не только для тебя».
Покой снизошёл в душу Айи, и она улыбнулась: «Да, бабушка, я помню. Помню всё, о чем ты рассказывала и пела. Я помню твою любовь, твою мудрость, твою доброту. Спасибо тебе».
В этот миг, высоко-высоко в горах, на древних стенах обители Кайа Сокур Кыз солнечные лучи высветили величественный и прекрасный образ Золотоволосого батыра. Усталого и обреченного странника, гонимого сотворенным им злом, странника, чья давно умершая душа возродилась в другой, юной душе. В одном из бесчисленных цветков на старом, вечном древе старинного рода.
И ослепительно вспыхнула звезда в полуденном небе, затмив на мгновение солнце. Навеки простившись, обрели покой Джулдуз и Золотоволосый батыр.
Только волшебный аромат «забудь-травы» остался напоминанием о древней, страшной и печальной истории, теперь окончательно ставшей легендой.
2013 год.
Домбай.