Продажа, как всегда, реальная - что тут рассказывать? Фото настоящие, купили за пару кругов выставления, самовывозом, в торге отказала.
Стало быть, историю интереснее присочинить другую, наслаждайтесь :)
Расхламляюсь и продаю на Авито давно и регулярно, выручила уже более 2 миллионов (!) рублей только на своих (!) ненужных, причем самых обычных (!), вещах. Присоединяйтесь, как аудитория дойдёт до 1000 человек, расскажу, куда деваю заработанные деньги)))
Письмо в небесный "Академгородок", или Как бусы обрели новую жизнь
Дорогая Марья Семёновна!
Пишу тебе, как обычно, с земных задворок, где продолжается великая эпопея под кодовым названием «Раздача наследства по миру, или Как не утонуть в хламе с любовью». Ты же знаешь мою принципиальную позицию: вещи должны жить, а не пылиться! И твои, скажем прямо, не всегда бесспорные сокровища – не исключение. Напоминаю, что «Авито» – это моя вторая работа, хобби и отдушина, где я, как заправский комиссионщик эпохи развитого капитализма, регулярно пристраиваю то, что нам уже не нужно. Или то, что родственники при жизни так и не удосужились выбросить. Помнишь запасы пуговиц 1970-х годов? Нашла-таки им ценителя!
Но сегодня, Мария Семёновна, особый случай. Речь пойдет о предмете, который ты, без сомнения, считала жемчужиной своей скромной «коллекции» – о тех самых бусах из авантюринового стекла. Да-да, тех самых, что переливались всеми оттенками потемневшего борща: от кирпично-красного до глубоко-коричневого, с золотыми искорками внутри. Ты носила их с таким достоинством на редкие походы в театр или на партсобрания, словно это были не бусины из стекла, а подлинные камни с Урала, добытые лично товарищем Малаховым.
Они долго лежали у меня в специальной коробочке «Бижутерия СССР – потенциально ликвидная». Я их фотографировала, выкладывала, снимала, убирала, снова выкладывала… Знаешь, как бывает: вещь хорошая, душевная, но… специфическая. Не каждый современный модник оценит этот неповторимый шарм советского шика. Цену ставила скромную – 1000 рублей. Не как за раритет (хотя для кого-то они им, несомненно, являются!), а как за красивую винтажную вещь с историей. История, правда, заключалась в основном в том, что ты купила их в отделе «Галантерея» магазина «Весна» в 1978 году, отстояв очередь за последними дефицитными колготками, где тебя локтем в бок тыркнула какая-то дама. Но это уже детали.
И вот, о чудо! На прошлой неделе прилетело сообщение: "Здравствуйте! Очень интересуют бусы. Они настоящие? Авантюрин? Выглядят чудесно! Можно сегодня встретиться? Рядом с памятником Есенину у метро?" Подписано: «Надежда Петровна». И смайлик – солнышко. Я, честно, немного опешила. Обычно пишут лаконично: «Еще актуально?», «Скидка будет?», «Можно завтра?». А тут такой энтузиазм! И про «настоящие»… Ну, знаешь, Марья Семёновна, твое авантюриновое стекло – оно, конечно, прекрасно в своем роде, но до природного авантюрина ему, как до Луны на… ну, в общем, далеко. Но красота-то – в глазах смотрящего! И в ностальгии.
Ответила честно: «Здравствуйте, Надежда Петровна! Бусины из очень красивого авантюринового стекла, вероятно, 70-80-х годов. Состояние отличное, перелив чудесный. Не натуральный камень, но выглядит очень достойно! Встреча сегодня – возможна. Готова показать».
"Натуральность не главное! – примчался почти мгновенный ответ. – Главное – душа! У мамы моей такие же были…"
Приехала пораньше. Солнце клонилось к закату, золотя каменные волосы поэта. Вечерний ветерок шевелил листья. И вдруг вижу – к памятнику решительно шагает… ну, вылитая ты в свои лучшие, «предпенсионные» годы, Марья Семеновна! Точнее, типаж. Женщина лет 60-ти, крепкая, «в теле», как говорили раньше. Одета во всё добротное, с намёком на былой шик: пальто не новое, но качественное, шерстяное, на голове – берет, на ногах – практичные, но начищенные туфли. И сумка! О, эта сумка! Знакомая до боли – из плотного кожзама, прямоугольная, с двумя ручками и обязательным узором «под крокодила». У тебя точно такая же была, только черная, а у Надежды Петровны – коричневая. Настоящий раритет из эпохи тотального дефицита и неистребимого желания выглядеть «как люди».
«Людмила Петровна?» – робко спрашиваю.
«Ольга? (Я же на «Авито» как Ольга!) Да, это я! Ой, простите, что побеспокоила так срочно! – затараторила она, и в глазах ее горел такой неподдельный, детский восторг, что я сразу растаяла. – У меня аж сердце замерло, когда увидела ваши бусы! Прямо как у мамочки моей, покойницы! Такие же! Она их носила, не снимая, лет двадцать, наверное. На работу, в гости, даже в огород иногда, говорила – «на удачу». Авантюрин же!»
Тут я почувствовала легкий укол совести. Надо бы ещё раз уточнить про стекло. Но видя ее сияющие глаза, решила пока не разрушать магию. Достала коробочку. Твои бусы, Марья Семеновна, лежали на атласной подкладке, ловя последние лучи солнца. Искринки внутри бусин заиграли, как крошечные золотые рыбки.
«О-о-ой!» – вырвалось у Надежды Петровны. Она почти выхватила коробку, бережно, трепетно взяла бусы в руки. Повертела, посмотрела на свет. «Такие же… Совсем как мамины… – прошептала она, и голос ее дрогнул. – Помню, я маленькая была, сижу у нее на коленях, а она в этих бусах, и солнышко в них играет… Как звездочки! Она говорила: «Это, доченька, камень надежды. Авантюрин. Кто его носит, тому удача улыбается». А потом… потом они куда-то пропали. После ее смерти. Наверное, сестра затеяла разборки, растащили все… А я так мечтала их найти! Хотя бы похожие!»
Она прижала бусы к щеке, закрыла глаза. Мне стало немного неловко, но и очень тепло. Вот она, сила вещей! Не в стоимости, а в памяти, в ниточке, связывающей поколения. Твои бусики, Марья Семеновна, ожили в ее руках, наполнились новым смыслом, новой историей.
«Вы знаете, – продолжала Надежда Петровна, открывая глаза, уже влажные, – у нас в семье про них даже присказка была. Папа шутил: «Люся, ты в этих своих «звездных камушках» вся, как Кремль в огнях на 7-е ноября!» А она в ответ: «Зато удачу приманиваю, как пчела мед!» – и рассмеялась, вытирая платочком уголок глаза. Платочек, кстати, тоже был из той эпохи – крошечный, с вышитой каемочкой.
«Они просто замечательные, – сказала она уже более деловым тоном, но с нежностью перебирая бусины. – Сохранность идеальная! Ни одной сколотинки! И замок работает?» Я показала старинный, слегка потертый, но надежный карабинчик. «О, да! Такой же! Надежный, как наш «Запорожец»! Никогда не подводил!» – засмеялась она.
Тут я не выдержала: «Надежда Петровна, я должна напомнить… Это не натуральный авантюрин. Это очень качественное авантюриновое стекло. Советское. Из тех, что делали на артелях или на Литовском заводе…»
Она махнула рукой, словно отмахиваясь от назойливой мухи: «Да бросьте вы! Какая разница?! Главное – красота! Главное – память! Искринки-то те же! Солнышко в них играет так же! А душа… душа у них добрая, я чувствую!» Она посмотрела на меня проницательно: «Вы их… от бабушки, что ли, унаследовали? Или от мамы?»
Я улыбнулась: «От свекрови. Моя Марья Семеновна тоже их очень любила. Носила лет… ну, наверное, с тех самых 70-х. Говорила, что они ей удачу приносят. И что в них «весь блеск советской эпохи»». Не стала уточнять, что ты еще говорила, что они «выглядят дорого», что «это почти как настоящие», и что соседка Нина Федоровна зеленела от зависти. Некоторые детали лучше опустить.
«Вот видите! – торжествующе воскликнула Людмила Петровна. – Удача! И блеск эпохи! Точно! Ой, спасибо вам огромное, что продаете! Я так рада! Прямо сердце ёкает!» Она уже доставала из своей легендарной сумки кошелек. Не простой, а на «молнии», с отделениями для мелочи и купюр, тоже явно «той эпохи». «Тысячу, да? Держите, пожалуйста!»
Она протянула деньги – аккуратно сложенные, хрустящие купюры. Я взяла, чувствуя себя немного странно. Продавать вещи – дело привычное. Но продавать твои вещи, личные, да еще такому вот человеку, для которого они – не просто безделушка, а кусочек детства, тепла, маминой любви… Это было необычно. Как будто не просто вещь передала, а эстафету какую-то. Эстафету памяти и этой самой, немного наивной, но такой искренней веры в то, что бусики с золотыми искорками могут принести удачу.
«Спасибо вам, Надежда Петровна, – сказала я искренне. – Я рада, что они попали к вам. Я уверена, вашей маме было бы приятно».
«Ой, не сомневайтесь! – Она уже нанизывала бусы на шею поверх воротника пальто. Они легли красиво, тяжело, солидно. Искринки замерцали в свете фонарей, которые как раз зажглись. – Вот, смотрите! Как влитые! Прямо как на маме! Ой, спасибо еще раз! Вы не представляете, какой подарок вы мне сделали!»
Она сияла. Сияла так, что затмевала фонари. В ее глазах была та самая, почти забытая сегодня, радость от простой, но душевно важной покупки. Не от обладания брендом, а от прикосновения к чему-то родному, теплому, из безвозвратно ушедшего, но такого дорогого детства. Из того времени, когда «авантюриновое стекло» было почти волшебством, а удача казалась такой близкой и достижимой, как эти золотые искорки в бусинах.
Мы попрощались. Надежда Петровна уходила, время от времени касаясь бус на груди, оглядывалась и махала мне рукой. Я стояла у памятника и смотрела ей вслед. И представляла тебя, Марья Семеновна. Представляла, как ты бы фыркнула: «Тысячу? Я бы минимум полторы выбила!» Но в глазах, я знаю, у тебя мелькнуло бы одобрение. Одобрение того, что вещь попала «к хорошему человеку». К «своему» человеку. К женщине, которая помнит запах маминых духов «Красная Москва», вкус «Белочки» в вафельном стаканчике и веру в то, что бусы из авантюринового стекла могут приманить удачу.
Вот так, дорогая моя свекровушка, твои «звездные камушки» отправились в новое плавание. Не на шее важной директрисы или завистливой соседки, а на шее Людмилы Петровны, которая, я уверена, будет носить их с той же гордостью и верой в их магию, что и ты. И возможно, ее внучка когда-нибудь тоже будет сидеть у нее на коленях, трогать эти переливающиеся бусины и слушать истории про бабушку, про маму и про волшебный камень удачи, который светился, как звезды, даже в самые темные времена. А может, и про то, как купила их у какой-то Ольги у памятника… История продолжается.
Твои бусы теперь – не просто предмет. Они – мостик. Мостик между твоим миром и миром Надежды Петровны. Между твоим «Академгородком» (где ты, я уверена, организовала кружок кройки и шитья или общество борьбы за трезвость среди ангелов) и ее квартирой, где наверняка стоит сервант с хрусталем и фикус на окне. Мостик, усыпанный золотыми искорками авантюринового стекла. И это, знаешь ли, очень по-нашему. По-советски. Когда вещи служили долго, переходили из рук в руки, обрастали историями и помогали помнить.
Так что спи спокойно, Марья Семеновна. Твои бусы – в надежных руках. А тысяча рублей… ну, тысяча так тысяча. Я их, конечно, не пропью (в этом подходе мы с тобой солидарны). Я их применю на что-нибудь полезное. Может, куплю тебе на кладбище новые цветы? Или… сделаю вклад со сложным накопительным процентом именно с твоего наследства. Ведь у тебя в шкафах, поверь, еще есть что пристраивать!
С любовью и легкой ностальгией по твоему неуемному хозяйственному духу (и по твоему борщу, который, увы, не продашь на «Авито»),
Твоя невестка.
P.S. Надежда Петровна прислала потом фото. В бусах. Улыбается во весь рот. На фоне серванта с хрусталем. Выглядит счастливой. Так что твоя удача, похоже, работает!