Тишина в доме на Пайн-стрит была не просто отсутствием звука. Она была густой. Как черная смола, застывшая в ушах. Майк Реннингер знал эту тишину слишком хорошо. Она приходила после полуночи, когда соседский пес Брутус переставал лаять, и даже скрипучие качели в палисаднике старого дома напротив замирали. Майк сидел в кресле у окна гостиной, спиной к темной кухне, лицом к темной улице. В руке – стакан воды. Водку он бросил пить три года, семь месяцев и четырнадцать дней назад. После "того" вечера. После Сары.
Старые дома в Дерри умеют хранить секреты. И умеют напоминать.
Он потянул глоток воды. Холодная влага скользнула по горлу, не принося облегчения. За окном, в скупом свете уличного фонаря, качели дернулись. Разок. Резко. Как будто невидимая тяжелая рука толкнула их. Майк замер. Ветра нет. Он прислушался к тишине. Она пульсировала теперь, как живая. В ушах зазвенело.
"Просто скрип, старик. Дом оседает. Ты же знаешь Дерри. Здесь все скрипит", – пробормотал он себе под нос. Голос звучал чужим, хриплым от долгого молчания. Но тревога, холодная и липкая, как паучий шелк, уже заползала под кожу.
Он отвернулся от окна, решив проверить замки на двери. Иррациональный страх – вот что это было. Остаток похмелья души, даже без алкоголя. Когда он повернулся обратно, сердце его упало куда-то в ледяную бездну под ребрами.
На стекле, прямо на уровне его лица, где секунду назад была лишь темнота, был отпечаток. Грязный, мокрый, расплывчатый. Как будто кто-то прижал к стеклу ладонь, испачканную в земле и... чем-то темным, маслянистым. Отпечаток был слишком большим для человека. Пальцы – длинными, костлявыми, с неестественно острыми кончиками, впившимися в стекло.
Майк отшатнулся. Стул скрежетнул по полу. Стакан выскользнул из оцепеневших пальцев и разбился с душераздирающим звоном. Звук был таким громким в этой мертвой тишине, что Майк вскрикнул. Он зажмурился, вжавшись спиной в стену. Не реально. Галлюцинация. Белая горячка на сухую. Сара... прости...
Когда он снова открыл глаза, отпечаток исчез. Стекло было чистым, холодным, безупречным. Лишь его собственное, бледное, перекошенное ужасом отражение смотрело на него из темного зеркала ночи. Он тяжело дышал, чувствуя, как пот стекает по вискам.
"Воображение, Майк. Черт возьми, просто воображение".
Он заставил себя сделать шаг к окну. Медленно. Каждый шаг отдавался глухим стуком в висках. Он прильнул к стеклу, вглядываясь во тьму. Качели стояли неподвижно. Тени от дубов на лужайке были черными и глубокими, как провалы в асфальте. Ничего. Абсолютно ничего.
И тогда он "понюхал".
Сладковато-тяжелый запах. Гниющей листвы? Нет. Хуже. Как мокрый пес после дождя, который валялся в чем-то мертвом. Запах тления и сырой земли. Он исходил... от окна. От самой щели в раме. Майк почувствовал, как его желудок сжался в тугой, болезненный узел. Тошнота подкатила к горлу.
"Закрой окно. Просто закрой окно и иди спать".
Он протянул дрожащую руку к ручке. Пластик был ледяным. Он повернул ее. Защелка щелкнула с нездоровой громкостью. Майк потянул раму на себя.
Она не поддалась.
Он потянул сильнее. Рама дернулась, но не сдвинулась ни на миллиметр. Как будто снаружи кто-то крепко держал ее. Кто-то... или что-то.
Паника, дикая и слепая, вцепилась ему в глотку. Он отпрянул, споткнулся о осколки стакана. Острая боль в ступне пронзила туман страха. Он зашипел, схватившись за ногу. Кровь сочилась сквозь носки. Когда он поднял глаза, мир перевернулся.
За окном, в полосе света от фонаря, стояло существо. Оно было высоким, слишком высоким, неестественно вытянутым. Тени цеплялись за него, как лохмотья, скрывая детали, но Майк увидел слишком много. Слишком длинные, тонкие, как у паука, конечности. Сгорбленную спину, покрытую какими-то буграми под темной, влажно блестевшей кожей. И лицо... Бога ради, лицо! Оно было лишено черт. Просто бледная, мокрая маска с двумя глубокими впадинами вместо глаз. Впадины, казалось, втягивали свет, втягивали само пространство. А из щели, где должен был быть рот, сочилась черная, тягучая слизь, капая на крыльцо с тихим, мерзким "плюхом".
Оно не двигалось. Просто стояло. И смотрело. Впадинами смотрело прямо на Майка. Сквозь стекло. Сквозь стены. Сквозь его душу.
Майк закричал. Долгий, бессвязный вопль чистого, животного ужаса. Он отполз на кухню, сбивая стул, цепляясь за стол. Его спина ударилась о холодильник. Он замер, задыхаясь, прижав кулаки ко рту, чтобы заглушить собственные рыдания.
Тишина снова сомкнулась. Густая. Липкая. Пульсирующая. Он боялся посмотреть. Боялся узнать, стоит ли Оно все еще там.
Медленно, сантиметр за сантиметром, он высунул голову из-за угла, глядя в гостиную.
Существа не было. Окно было пустым. Качели качались плавно, бесшумно.
Облегчение, сладкое и пьянящее, хлынуло в него. Галлюцинация. Наверняка. Надо... надо позвонить кому-нибудь. Доктору Фелпсу. Завтра. Сейчас... сейчас просто дойти до спальни. Лечь. Закрыть глаза.
Он сделал шаг из кухни. И услышал.
Скр-р-р-реж.
Звук был тихий, но отчетливый. Как ноготь, медленно проводящий по стеклу. Снаружи. По тому самому окну.
Майк застыл. Кровь превратилась в лед в жилах. Он не мог пошевелиться. Не мог дышать.
Скр-р-р-реж.
Медленно. Намеренно. Сверху вниз. Потом снизу вверх. Потом... поперек. Рисуя что-то. Что-то большое.
Он не хотел смотреть. Боже, как он не хотел! Но его голова, будто против его воли, повернулась к окну.
На стекле, на уровне его груди, были нацарапаны слова. Не острым предметом, а словно самим давлением чего-то невероятно твердого и холодного. Буквы были корявыми, угловатыми, сочились какой-то темной влагой, стекающей по стеклу.
ТВОЕ ВРЕМЯ ПРИШЛО, МАЙК.
Он узнал почерк. Это был почерк Сары. Ее фирменные заглавные буквы. Только... искаженные. Злобные. Полные ледяной ненависти из могилы.
В ужасе он отпрянул. И в этот миг погас уличный фонарь. Полная тьма поглотила комнату. Майк вскрикнул, натыкаясь на мебель. Он метнулся к выключателю, пальцы скользили по стене. Нашел! Щелчок. Свет вспыхнул, ослепив его.
Он стоял посреди гостиной, дрожа как осиновый лист, оглядываясь. Окно... Окно было открыто. Настежь. Холодный ночной воздух, пахнущий гнилью и сырой землей, врывался в комнату, колыша занавески. На подоконнике, четко отпечатанный в пыли, был тот же самый огромный, грязный след. Только теперь видно было, что между пальцами были перепонки.
А за окном, в абсолютной черноте, раздался звук. Тихий, мокрый, хлюпающий смех. Он длился всего секунду. Потом стих.
Майк бросился к окну, чтобы захлопнуть его. Руки тряслись так, что он едва мог ухватиться за раму. Он изо всех сил дернул ее на себя. Стекло с лязгом захлопнулось. Он повернул ручку, запирая ее. Потом схватил тяжелую пепельницу и судорожно вставил ее в верхнюю часть рамы, заблокировав ее.
Он стоял, прислонившись лбом к холодному стеклу, пытаясь перевести дыхание. Его отражение было маской паники. Ушло. Оно ушло. Надо... надо пережить ночь. Утром... утром все будет иначе. Утром свет прогонит это.
Он отступил от окна. Сделал шаг назад. Другой. И наткнулся взглядом на цифровой будильник на тумбочке у кресла.
Красные цифры светились в темноте:
3:19
Время смерти Сары. Три года, семь месяцев и четырнадцать дней назад.
Майк медленно поднял глаза от будильника обратно к окну.
И увидел свое отражение в стекле. Оно стояло там, в темной комнате, бледное, с безумными глазами. Но что-то было... не так. Отражение улыбалось. Широко. Неестественно. Оскаливая слишком много зубов. Зубов, которые были острыми и темными, как у старого хищника.
И тогда отражение моргнуло. Самостоятельно.
Майк Реннингер понял, что ошибался. Оно не ушло. Оно не было снаружи.
Оно было внутри.
А за его спиной, в глубине темной кухни, где все еще валялись осколки стакана и капли его крови, раздался тихий, шаркающий звук. Как будто что-то мокрое и тяжелое протащили по линолеуму. И послышалось тяжелое, хриплое, голодное дыхание.
Окно в Ничто было открыто. И Ничто уже вошло. Оно пришло за своим временем. Оно пришло за Майком.
Свет в гостиной погас. Окончательно. И тишина снова сомкнулась. Но теперь она была не пустой. Она была наполнена присутствием. Присутствием того, что пришло из темноты за стеклом.
Хриплое дыхание за спиной обожгло затылок Майка ледяным ветром тления. Он замер, прижатый спиной к холодному стеклу окна, которое уже не было просто окном – оно было надгробием, порталом, обвинительным актом. Цифры 3:19 пылали в темноте, как раскаленные угли совести.
Шлеп. Шлеп. Мокрые шаги по линолеуму кухни. Ближе. Запах гнили и старой крови стал невыносим. Майк знал, что должен обернуться. Знание это было ледяной иглой в мозгу. Оно было внутри. Оно пришло за платой.
"Сара..." – выдавил он из пересохшего горла, голос – шелест сухих листьев. – "Прости... Пожалуйста..."
СКР-Р-РЕЕЕЖ!
Оглушительный визг когтей по стеклу прямо у его виска заставил Майка вскрикнуть. Он рванулся вперед, спотыкаясь о разбитый стакан. Боль в ступне пронзила туман ужаса, но стала якорем реальности. Она. Это была ОНА. Не просто демон из Ничто, а ее боль, ее ярость, вырванная из могилы его пьяной глупостью за рулем три года назад.
В темноте гостиной материализовался силуэт. Высокий, слишком высокий, с неестественно вывернутыми суставами. Тени текли по нему, как черная нефть. Впадины-глаза пылали холодным, мертвенным светом. Из щели-рта капала черная слизь на ковер, шипя, как кислота. Существо (Тень? Призрак? Ее Тень?) протянуло когтистую лапу. Не чтобы ударить. Чтобы коснуться.
Майк отпрянул к стене, нащупывая выключатель. Свет! Ему нужен свет!
Щелчок. Люстра вспыхнула, залив комнату желтым, неестественно резким светом. Существо взвыло, отпрянув в угол, к книжному шкафу. Оно съежилось, словно свет жёг его плоть. Но не исчезло. Оно было здесь. Реальное. Осязаемое в своей кошмарности. И в этом свете Майк увидел другую деталь.
На шее Тени, под слоем блестящей черной слизи, тускло поблескивала тонкая цепочка. На ней висел крошечный, искореженный, но узнаваемый кулон – серебряная лодочка. Ее кулон. Подарок на их первую годовщину. Майк купил его в той лавчонке на набережной Дерри, где Сара смеялась, ловя соленые брызги ветра.
Сердце Майка сжалось не только от страха, но и от невыносимой боли. Это была она. Часть ее. Искаженная горем и гневом.
"Сара..." – прошептал он снова, но теперь не с мольбой, а с потрясением. – "Это же... твоя лодочка..."
Тень замерла. Впадины-глаза, пылавшие ненавистью, дрогнули. На миг показалось, что сквозь слой черной слизи проступило что-то бледное, человеческое. Исчезнувшее в следующее мгновение. Тень издала рычание – низкое, полное боли и ярости. Она сделала шаг вперед, когти впились в обивку дивана, порвав ее, как бумагу.
Она ненавидит меня. И она права, – пронеслось в голове Майка. Но мысль о кулоне не отпускала. Если эта ярость – часть ее... то где остальное? Где та Сара, что любила соленый ветер и смеялась до слез над глупыми шутками?
Внезапно его взгляд упал на старую фотографию в рамке на камине. Они с Сарой на пикнике. Солнечный день. Она зажмурилась от смеха, откусывая огромное яблоко. Ее смех. Искренний, заразительный. Он не слышал его три года, семь месяцев и четырнадцать дней. Но он помнил. Помнил каждой клеткой своей израненной души.
Тень Сары заметила его взгляд. Она повернула свою ужасную голову к фотографии. И... завизжала. Не от гнева. От боли. Чистой, нечеловеческой боли. Звук был леденящим, разрывающим душу. Она схватилась за голову своими длинными пальцами, как будто пытаясь вырвать что-то изнутри.
"Она там!" – вдруг понял Майк с поразительной ясностью. Не в фотографии. Внутри. Внутри этого чудовища, которым она стала. Или в каком-то другом месте, связанном с ним? Но светлая часть была спрятана. Заточена. Замурована собственной ненавистью и его виной.
Тень оправилась от приступа боли. Ее глаза снова пылали ненавистью. Она бросилась на Майка, двигаясь с паучьей быстротой. Он едва успел отпрыгнуть. Когти просвистели в сантиметре от его лица, оставив на стене глубокие царапины. Запах гнили ударил в нос.
"Я ВИНОВАТ!" – закричал Майк изо всех сил, не уворачиваясь, а глядя прямо в эти бездонные впадины-глаза. Он не просил пощады. Он констатировал факт. – "Я БЫЛ ПЬЯН! Я УБИЛ ТЕБЯ, САРА! Я УБИЛ НАС!"
Тень замерла в прыжке. Казалось, слова ударили ее, как физическая сила. Она содрогнулась. Из щели-рта вырвался не рык, а... стон. Человеческий стон, искаженный, но узнаваемый.
"Я НЕ ПРОЩУ СЕБЯ! НИКОГДА!" – голос Майка сорвался. По щекам текли горячие слезы. – "Но это... это не ты! Ты любила жизнь! Ты смеялась! Ты ненавидела эту тьму, Сара! Помнишь нашу лодочку? Помнишь, как ты кричала от восторга, когда мы чуть не перевернулись у старого моста? Это была ТЫ! Не это... не это чудовище!"
Он указал на фотографию, потом на кулон на ее шее. Тень медленно повернула голову к камину. Ее когтистая рука нерешительно потянулась к шее, к кулону-лодочке. Коснулась его. Черная слизь вокруг кулона как будто... отступила. На миг серебро заблестело ярче.
И тогда Майк увидел. Не в Тени. В углу комнаты, у самого плинтуса, где падал свет от лампы. Мираж? Галлюцинация отчаяния? Слабое, дрожащее сияние, едва отличимое от тени. И в нем – силуэт. Женский. Прозрачный, как дымка. Голова опущена, руки обхватили колени. Сара. Не искаженная ненавистью, а сломленная горем. Та, что пряталась глубоко внутри от ужаса собственной смерти и предательства любимого. Ее светлая часть. Ее душа, не желающая мстить, но и не способная уйти.
Тень Сары заметила это сияние. Она зарычала, но на этот раз в рыке было не только бешенство, но и... страх? Неужели она боялась этой части себя? Боялась прощения? Боялась покоя?
"Она там, Сара!" – Майк шагнул к Тени, а не от нее. Его страх сменился отчаянной решимостью. – "Твоя настоящая часть! Ты можешь ее отпустить! Мы оба можем!"
Тень взревела, чувствуя его приближение. Она взмахнула когтистой лапой. Майк не успел уклониться. Острые как бритва когти впились ему в плечо. Боль была ослепительной. Он закричал, почувствовав, как тепло крови заливает рубашку. Но он не отступил. Он упал на колени перед чудовищем, которое когда-то было его женой.
"Прости меня, Сара..." – прошептал он, глядя в бездну ее глаз, чувствуя, как слабость от потери крови окутывает его. – "Я люблю тебя. Я всегда любил. И я разрушил все. Но эта боль... эта ненависть... она съедает тебя. Отпусти ее. Упокойся. Пожалуйста..."
Кровь Майка капала на ковер, смешиваясь с черной слизью Тени. Казалось, что-то произошло в момент этого контакта. Тень затряслась. Ее рычание перешло в высокий, мучительный вой. Она стала... расплываться. Контуры стали нечеткими. Черная слизь стекала с нее, как грязная вода, обнажая на мгновения бледные, полупрозрачные участки кожи, искаженные болью, но человеческие. Впадины-глаза погасли, и на миг Майк увидел в них не бездну, а знакомый, полный слез карие глаз Сары. Полный невыносимой грусти и... чего-то еще? Прощания?
"Иди... к ней..." – хрипло выдавил Майк, теряя сознание, указывая на дрожащий светлый силуэт в углу. – "Соберись... целая..."
Тень (или то, что от нее осталось) издала последний, протяжный стон. Не ярости. Освобождения. Или скорби? Она сделала шаг, нет, поплыла в сторону светлого силуэта. Черная субстанция, из которой она состояла, стала растворяться, как дым, втягиваясь в этот слабый свет. Мерзкий запах гнили стал слабеть, замещаясь... запахом озера? Соленого ветра? Или это было лишь в его угасающем сознании?
Светлый силуэт в углу приподнял голову. Прозрачная рука протянулась навстречу растворяющейся Тени. В момент их "соприкосновения" комната озарилась слепяще-белым, но не больным, а чистым светом. На одно мгновение Майк увидел ее. Настоящую Сару. Не чудовище. Не призрака. А Сару с пикника. Улыбающуюся. Печальной, но мирной улыбкой. Она посмотрела на него. Взгляд был безмерно грустным, но в нем не было ненависти. Было... понимание? И прощение? Он не мог быть уверен. Свет погас так же внезапно, как и вспыхнул.
Тишина.
Густая, но уже другая. Не враждебная. Пустая. Воздух был чист, запах гнили исчез. Лишь запах его собственной крови и пыли.
Майк лежал на полу, истекая кровью, прижав руку к рваной ране на плече. Боль была реальной. Очень. На полу, где стояла Тень, лежал только один предмет. Серебряный кулон-лодочка. Чистый. Блестящий. Как новый. Ни капли черной слизи.
Он дополз до него, схватил дрожащей рукой. Металл был холодным. Настоящим.
За окном забрезжил рассвет. Первые лучи солнца коснулись стекла, где были нацарапаны зловещие слова. Слова начали... таять. Как иней на теплом стекле. Скоро от них не осталось и следа.
Майк потерял сознание. Его нашли утром соседи, встревоженные ночными криками и разбитым окном. Рана на плече была ужасной, но не смертельной. Доктора списали его бред о монстрах и призраках на потерю крови и шок. Дом на Пайн-стрит стоял тихий и пустой. Качели во дворе не двигались. Никаких следов на подоконнике.
Майк выжил. Физически. Он переехал из Дерри. Далеко. Он носит кулон-лодочку на цепочке. Иногда, особенно в тишине перед рассветом, ему кажется, что металл становится на мгновение теплым. Он все еще видит кошмары. Он все еще живет с виной. Но теперь в этой вине есть крошечный лучик чего-то другого. Не оправдания. Не забвения. А... завершения.
Он знает, что Тень была лишь частью. Самой темной, самой больной частью ее души, отравленной его предательством и насильственным концом. И он знает, что где-то там, за гранью, ее светлая часть, наконец, обрела покой. Возможно, простив его. Возможно, просто устав от ненависти.
Он никогда больше не подходит к окнам в 3:19. Но теперь он смотрит на рассвет. И ждет, когда боль в плече, где когти Тени оставили шрамы глубже, чем на коже, станет хоть чуточку меньше. Шрамы – его напоминание. И его искупление. Он освободил ее от демона, которого сам же и создал. Теперь ему предстоит жить с демоном внутри себя. Но теперь он знает, что даже в самой густой тьме может прятаться частичка света, жаждущая освобождения. И иногда, чтобы ее найти, нужно посмотреть в самое сердце ужаса и назвать его по имени. Даже если это имя – твоя собственная, непрощенная вина.
Подпишись и поставь 👍, если понравилось!