Дождь стучал по крышам, будто кто-то рассыпал горсть горошин на жестяной поднос. Алла сидела на кухне, глядя, как капли ползут по стеклу, оставляя за собой извилистые следы. Квартира пахла сыростью и остывшим кофе, который она так и не допила. На столе лежали бумаги о разводе — аккуратно сложенные, с её подписью, поставленной твёрдой рукой. Рядом — чемодан, собранный второпях, с торчащим краем голубого шарфа, который Геннадий подарил ей на пятую годовщину. Тогда она смеялась, теребя яркую ткань:
— Гена, он же слишком яркий! Куда я в таком?
Он улыбнулся, притянув её к себе:
— Ты любишь, когда всё горит, Ал. Носи, тебе идёт.
Теперь этот шарф был единственным цветным пятном в её серой жизни.
Алла устала. Устала от Геннадия, от его поздних возвращений с чужим парфюмом на рубашке, от его равнодушия, от того, как он запирался в своей комнате, когда она пыталась говорить. Деньги, которые могли пойти на ремонт или репетитора для Мишки, он отправлял родителям — на их дачу, на лекарства, на "чтобы не обидеть".
— Гена, это наша семья! — кричала она однажды, швыряя счёт за коммуналку на стол. — Почему всё уходит твоей матери?
— Ал, не начинай, — отмахнулся он, не поднимая глаз от телефона. — Они старые, им нужна помощь.
— А нам? А Мишке? — её голос дрожал. — Ты вообще видишь, что здесь творится?
Он молчал, и это молчание было хуже любых слов.
Последняя ссора взорвалась, как фейерверк. Алла швырнула ключи от машины на стол и выпалила:
— Я ухожу, Гена. Уезжаю. В Германию. Одна.
Он замер, его лицо — обычно спокойное, почти каменное — дрогнуло.
— А Мишка? — спросил он тихо.
— Ты его любишь, — ответила она, глядя в пол. — Он останется с тобой.
Она не смотрела ему в глаза, боясь, что увидит в них что-то, что заставит её остаться.
Развод прошёл тихо, как дождь за окном. Геннадий не спорил, только сказал:
— Мишку не отдам, Ал. Он мой сын.
— Хорошо, — кивнула она, чувствуя, как горло сдавливает. — Пусть будет так.
Она собрала чемодан, купила билет и уехала, оставив за спиной город, пропахший мокрым асфальтом и воспоминаниями. Германия встретила её холодом — не только погодой, но и пустотой внутри. Алла сняла маленькую квартиру в Мюнхене, с белыми стенами и скрипучим паркетом, устроилась в кафе, где пахло корицей и свежим хлебом. Но каждый вечер тишина валилась на плечи, как тяжёлое пальто.
Вернувшись на Родину повидаться с сыном, Алла разбирала старые вещи и наткнулась на свою "коробку с сокровищами". Вуаль лавандовых духов перенесла её во времена их с Генкой молодости. В коробке лежала всякая всячина: открытки и валентинки, сухоцветы, браслет из ниток с бусинками и письма.Тонкая пачка, перевязанная выцветшей лентой, спрятанная в старой косметичке. Это были её письма к Геннадию, когда он служил в армии, а она ждала его, считая дни. Она развернула одно, и её почерк — молодой, чуть неровный — ударил в сердце. Слёзы капали на бумагу, размывая чернила. Она вспомнила их первую ночь после его возвращения, когда он шептал, прижимая её к себе:
— Ал, я думал о тебе каждый день. Ты — моё всё.
— А ты — моё, — отвечала она, смеясь, и её смех звенел, как колокольчик.
Где-то по пути это потерялось — в счетах, усталости, его изменах, её обидах. Но письма вернули её туда, где они были просто Геной и Аллой, влюблёнными и счастливыми.
Она взяла телефон и написала ему, пальцы дрожали: "Гена. Я тебя люблю. Давай попробуем с чистого листа. Если ты захочешь". Она отправила сообщение и замерла, глядя на экран. Ответа не было ни час, ни два. Алла легла спать, чувствуя, как сердце колотится, будто она снова бежит за чем-то важным.
Утром телефон пискнул. Геннадий написал: "Я тоже их перечитывал. Приезжай, Ал. Поговорим".
Она перечитала сообщение, и в груди разлилось тепло, смешанное со страхом.Алла представила, как входит в их квартиру, где пахнет кофе и Мишкиными красками, как Геннадий смотрит на неё и говорит:
— Я был дураком, Ал. Прости.
— Я тоже, Гена, — ответила бы она. — Давай попробуем?
Алла шагала к такси, сжимая в руке телефон, когда он вдруг зазвонил. Номер был незнакомым, но она ответила.
— Алла? — голос был женский, усталый, с ноткой тревоги. — Это Света, соседка Гены.
— Что случилось? — Алла замерла, чувствуя, как холод пробирается под куртку.
— Гена… Он в больнице. Инсульт. Вчера вечером. Мишка с моей мамой, но тебе надо приехать. Он… он звал тебя.
Телефон чуть не выпал из рук. Алла стояла под дождём, который лил всё сильнее, смывая её мысли. Она представила Геннадия — его лицо, всегда такое упрямое, теперь, возможно, неподвижное, его руки, которые когда-то держали её так крепко. Она не знала, успеет ли, не знала, простит ли он её, простит ли она себя. Но в этот момент, под холодными струями, она поняла, что должна быть там — ради Мишки, ради их прошлого, ради того, что ещё могло быть.
— Я еду, — выдохнула она в трубку, голос срывался. — Скажите ему… скажите, что я еду.
Алла бросилась к такси. Шанс всё исправить висел на волоске, и она бежала к нему, как бежала бы к последнему поезду, уходящему в их общее будущее.