Тема посрамления (vituperatio) женщины, чья безобразная внешность отражает присущую ей хитрость и пагубную власть соблазна, процветает начиная со Средних веков вплоть до эпохи барокко.
В классической литературе отвратительные женские портреты дали Гораций, Катулл и Марциал, ярым женоненавистником выступает Ювенал в Шестой сатире.
Средние века оставили множество изображений старухи — символа физического и морального разложения, контрастирующего с каноническим прославлением молодости как символа красоты и чистоты; в эпоху Возрождения женское уродство становилось чаще всего предметом бурлескного осмеяния, сопровождаемого ироническим восхвалением моделей, далеких от господствующих эстетических канонов; и наконец, в эпоху барокко мы наблюдаем позитивную переоценку несовершенств женской внешности, которые теперь рассматриваются как элементы привлекательности.
Мерзкое зловонье
Гораций (56-8 до н. э.)
Эподы, ХІ
Что тебе надо, для черных слонов
подходящая баба?
Что ты подарки мне шлешь и записки?
Я ведь не парень тебе здоровенный
с глухою ноздрею,
Чую острее, чем гончая — зверя,
Что за вонючий козел обитает
в подмышках мохнатых,
Как обтекает увядшие члены
Пот отовсюду зловонный, когда у меня
не стоит уж,
Ты же свою неуемную похоть
Рвешься утишить хоть чем, и стекает
с тебя штукатурка,
Пурпур твой на крокодильем помете,
Мечешься в течке, и рвешь простыни, и крушишь изголовье***
Женщины, покройте голову
Тертуллиан (III в.)
О женских украшениях, 4-7
Вы должны стараться нравиться не иному кому, как своим мужьям; нравиться же им можете вы только по мере того, как пере-станете заботиться о том, чтобы нравиться другим. Не бойтесь; жена не может казаться мужу противною. Она ему довольно нравилась, когда качества тела и души заставили его избрать ее себе супругою.
Не верьте, чтобы, презирая убранства и украшения, могли вы навлечь на себя ненависть или холодность мужей ваших.
Муж, какой бы ни был, требует от жены своей паче всего ненарушимого целомудрия. Христианин не должен обращать внимания на красоту, потому что преимущества, льстящие язычникам, не могут нами дорого цениться.
Каковы женщины
Джованни Боккаччо
Ворон (1363-1366)
Женщина — существо несовершенное, одержимое тысячью отвратительных страстей, о которых и думать-то противно, не то что говорить. Если бы мужчины це-нили женщин по заслугам, они находили бы в общении с ними ровно столько же радости и наслаждения, как в удовлетворении других естественных и неизбежных потребностей; и так же поспешно, как покидают место, где освободились от излишней тяжести в животе, бежали бы прочь от женщины, выполнив то, что требуется для продолжения рода, как и поступают животные, куда более мудрые в этом смысле, нежели люди. Нет существа более неопрятного, чем женщина; уж на что свинья любит грязь, но и она с женщиной не сравнится. Пусть тот, кто со мной не согласен, посмотрит, как они рожают, заглянет в потаенные уголки, куда они прячут, застыдясь, мерзостные предметы, которыми орудуют, чтобы избавиться от ненужной телу жидкости.
Французские стихи (Ронсара, Дю Белле, Маро) проникнуты ярко выраженным антипетраркизмом.
В этих стихах уже нет злобы: некрасивость или иронически обыгрывается, или описывается с нежностью. Даже увядание женщины в старости становится поводом для печального размышления об угасающей красоте. Именно в эпоху Возрождения звучат размышления, вновь ставящие под сомнение осуждение безобразного. Если Ортензио Ландо еще до того, как Рокко написал свою похвалу уродству, сатирически рассуждает о женском уродстве, Лукреция Маринелли, одушевляясь, так сказать, прото-феминистским чувством, опровергает предшествующую традицию и превозносит красоту женщин, противопоставляя ее уродству мужчин.
Безобразные тити
Клеман Маро
Блазон безобразным титям (1535)
Тити, две висячих тити!
Хоть кого собой смутите!
Кожаные две сумы!
Поражаете умы!
Как знамёна в ясной выси, две висите вислых сиси!
Ни малейшего стыда!
Знай ходить туда-сюда!
Тот и хват, кто пару тить может с ходу ухватить!
Эх вы, пара сохлых титек!
Всяк морщинам вашим критик!
Кто б вас ни сработал, втёрт в это дело, явно, чёрт!
Титьки вы, титюхи! Эко водянисто ваше млеко!
Словно льют его сосцы препаршивейшей овцы!
Вспаивать, титёхи, надо
Люциферово вам чадо!
Тити вы иль два мешка?
Что ни титя, то кишка!
Как кафтана рукавами,
Впору обмотаться вами!
Кто ни глянет, хочет всласть,
Получив над вами власть
И, понеже вы прегадки, На руки надев перчатки,
Залепить носящей вас
Вами в морду пару раз**.
О преимуществах некрасивости для женщин
Ортензио Ландо
Безобразным быть лучше, чем красивым, из кн. Парадоксы, II (1544)
Кое-кто усомнится, что безобразным быть лучше, чем красивым. [... По моему глу-бочайшему убеждению, окажись Елена Греческая и Парис, троянский пастух, столь же безобразными, сколь они были пре-красны, греки не провели бы столько лет в ратных трудах, а Троя избежала бы полного разрушения. I...] Среди некрасивых, кстати сказать, мудрые и быстрые умом попадаются чаще, чем среди красавцев.
Взять, к примеру, Сократа: как явствует из его описаний и изображений на медалях, он был на редкость уродлив, и, тем не менее, оракул назвал именно его мудрей-шим из людей. Эзоп, превосходнейший баснописец из Фригии, был столь безобразен с виду, что в сравнении с ним любой представитель рода Барончи воистину показался бы Нарциссом или Ганимедом; тем не менее (о чем всякому известно) он прославился многими добродетелями и превзошел прочих людей остротой ума.
Чрезвычайно некрасив был философ Зе-нон, то же самое относится к Аристотелю и Эмпедоклу, Гальба же обладал внешностью и вовсе отталкивающей, однако умом и красноречием мог заткнуть за пояс любого.
Некрасивость мужчин
Лукреция Маринелли
Благородство и превосходство женщин (1591)
Итак, если женщины прекраснее мужчин, которые на вид кажутся более грубыми и нескладными, возьмется ли кто отрицать, что дамы обладают превосходством над представителями мужского пола? Полагаю, никто. Следовательно, уместно сказать, что женская красота являет собой нечто предивное и замечательное, чему мужчины не устают поклоняться и что у них всегда в почете. Пойдем, однако, дальше, и покажем, что мужчины просто не могут не любить женщин, тогда как женщины не обязаны отвечать им взаимностью и делают это разве что из учтивости. [...] Мужчина, надо думать, нуждается в том, чтобы любить прекрасные вещи, но что в мире может быть прекраснее женщин? В самом деле, ничто; с этим согласны и наши оппо-ненты, утверждающие, что лица женщин озарены райским сиянием и негой и что эта самая красота принуждает их любить женский пол. Однако женщины вовсе не обязаны любить мужчин, ибо менее красивое или же безобразное недостойно быть любимым по самой своей природе.
С еще большей силой тяга к необычному, ко всему, что может вызвать удивление, развивается в барокко; в этой культурной атмосфере растет интерес к миру насилия, смерти и ужаса, что находит отражение в творчестве Шекспира и вообще в елизаветинском театре, а также в Сновидениях Кеведо и доходит до болезненных раздумий над трупом возлюбленной, как в стихах Грифиуса.
Таким образом, маньеризм и барокко не боятся прибегать к тому, что в классической эстетике считалось неправильным. А потому меняет перспективу и тема безобразной женщины: теперь женские несовершенства описываются как нечто интересное, даже возбуждающее чувственность — мы увидим, как это восприятие будет подхвачено и романтизмом, и декадансом, в частности таким поэтом, как (ограничимся первым примером) Шарль Бодлер.
Уже на рубеже XVI-XVII веков создаются два характерных текста:
Монтень сочиняет проникновенную хвалу хромоногой женщине, а Шекспир как будто принижает свою Смуглую Даму, последовательно отказывая ей в традиционных признаках красоты, но под конец приберегает «однако»: несмотря ни на что он любит свою музу. Поэты барокко идут дальше: они поют хвалы карлице, заике, горбунье, рябой, и вопреки средневековой традиции алых или розовых ланит, Марино превозносит бледность возлюбленной. Если раньше женская красота предполагала светлые волосы, то теперь воспеваются волосы черные. Еще Тассо в Рифмах писал: «Темноволоса ты, но прекрасна, как девственная фиалка», Марино же славит красоту чер-нокожей рабыни. Трогательна похвала прекрасной старушке у Саломони.
Привлекательность хромоножек
Мишель де Монтень
Опыты, II, 11 (1595)
Есть в Италии распространенная поговорка: тот не познает Венеры во всей ее сладости, кто не переспал с хромоножкой. [...] Ибо царица амазонок недаром ответила скифу, домогавшемуся ее любви:
«Хромец это делает лучше». Ама-зонки, стремясь воспрепятствовать в своем женском царстве господству мужчин, с детства калечили им руки, ноги и другие органы, давав-шие мужчинам преимущества пред ними, и те служили им лишь для того, для чего нам в нашем мире служат женщины. Я сперва думал, это неправильные движения хро-моножки доставляют в любовных утехах какое-то новое удовольствие и особую сладость тому, кто с нею имеет дело. Но недавно мне довелось узнать, что уже философия древних разрешила этот вопрос.
Она утверждает, что, так как ноги и бедра хромоножек из-за своего убожества не получают должного питания, детородные части, рас-положенные над ними, полнее воспринимают жизненные соки, становясь сильнее и крепче. По другому объяснению, хромота вынуждает порожденных ею меньше двигаться, они расходуют меньше сил и могут проявлять больше пыла в венереных утехах. [...] Доверившись тому, что упомянутая выше поговорка — старинная и обще-распространенная, я в свое время убедил себя, будто получил особое наслаждение от близких отношений с одной женщиной, не ходивший прямо, и особенность эту отнес к ее прелестям.
Бледная красавица
Джамбаттиста Марино
Jupa, 14 (1604)
Стало бледненьким светило и у зорьки красок нет, потому что в милой цвет щёчек бледность погасила.
Высь лишилась синевы.
Розы, коих нет алее, стали бледны, как лилеи.
Вот и я, увы-увы, к ней любовью боле, с нею побледнев, не пламенею!**
Старуха-красавица
Джузеппе Саломони
Стихи, 4 (1615)
О как неправедно и грубо, безумец, я что было сил, состарившаяся голуба, тебя за ветхость поносил.
Отныне, свет мой, не ругая наружность ветхую твою, то, что она совсем другая, я откровенно признаю.
Так, нависая на ланиты, твои седые две косы на деле в локончики свиты, как серебристые власы!
Твоя, о чаровница, кожа ещё прекрасней, чёрт возьми, поскольку стала с полем схожа, весьма распаханным страстьми!
И лоб нимало твой не страшен, морщинистостью, ибо весь,
как наилучшая из пашен, - остей и спелых зёрен смесь!
И пары полукруглых бровок немного ослабевший лук, умелый лучник, ибо ловок, ещё не выпустил из рук стрелок-дитя, Амур, тем паче, что целится в сердца незряче и потому мужскую рать в полон ещё способен брать!
И бывший в молодости светел огонь любви в твоих очах хотя, как я ныне приметил, по ветхости своей зачах, но даже и темнее ночи, твои, моя голубка, очи, стрельнувши искоркой вовне, зажгли огонь любви — во мне!
И жаркие уста, с годами ни поцелуев, ни речей не остудив в прекрасной даме, стократ, чем прежде, горячей!
И перси, словно в райской чаще скрывающиеся плоды, клянусь, фруктовой стали слаще, немного перезрев, воды!
И ручки слабнущие краше - по ветхости своей сердца не до смертельного конца теперь истерзывая наши!
И ты морщин своих не засти, о ангел мой, на склоне лет: зане они любовной страсти, а вовсе не уродства след!
Равно в магическом зерцале, как никогда допрежь, ясны, в тебе, старушка, просияли златые дни твоей весны!
Да, так Амур-мальчишка тщится тебя состарить, чаровница, но солнце от его потрав выигрывает проиграв!**