Мы расстались, когда дочери было пять.
Он ушёл “искать себя” — в другой город, потом в другую страну.
А я осталась: с садиком, кашами, бессонными ночами, кружками, школой, уроками.
Не упрекала. Просто жила. Потому что кто-то должен был. Он появлялся иногда — звонком на день рождения.
Мог выслать 5 тысяч и исчезнуть на полгода.
Но дочь почему-то всегда ждала. — А когда папа снова позвонит?
— А может, мы к нему в гости? Я злилась.
Не на неё — на себя.
За то, что не могла объяснить, как бывает: что папа может не хотеть быть папой. Когда ей исполнилось 16, он вдруг стал чаще выходить на связь.
Писал ей в мессенджерах, рассказывал, как скучает, как хочет всё наверстать.
Обещал показать ей мир, забрать к себе.
Она светилась. А я молчала.
Я не хотела быть «той самой матерью, что запрещает». И вот в 17 она сказала: — Мам… я хочу попробовать.
— Хочу пожить с ним. Хочу узнать, какой он на самом деле. Уехала. Прошёл месяц.
Потом два.
Она реже отвечала на сообщения.
А потом прислал