«Марина Сергеевна Кузнецова» — Лида не сразу поняла, почему это имя в завещании мужа. Потом вспомнила: соседка с Вишнёвой улицы, всегда с пакетом из «Пятёрочки», здоровается первой.
Завещание лежало в старой папке между счетами за газ и медицинскими справками. Обычная бумага, знакомый почерк Володи — только подпись неровная, дрожащая.
Лида читала и перечитывала одну строчку. Дом на Садовой улице, их дом, где она тридцать лет мыла полы и клеила обои, завещан Марине Сергеевне Кузнецовой. Бывшей соседке. Той самой тихой женщине с третьего этажа, которая всегда здоровалась первой и никогда не жаловалась на музыку.
— Мам, ты чего такая? — Аня отрывалась от телефона неохотно. — Опять документы разбираешь? Да брось ты это, я же говорила — наймем юриста.
Лида молчала. В горле стоял ком, который нельзя было проглотить. Она протянула дочери бумагу.
— Не может быть, — Аня читала медленно, шевеля губами. — Это же... это же наш дом. Папа бы никогда... А кто такая эта Марина?
— Соседка была. С Вишнёвой улицы. Помнишь, муж у неё рано умер, она одна осталась.
— И что, папа с ней... что ли?
Лида пожала плечами. Что она могла знать? Володя последние годы часто куда-то уходил, говорил — по делам. Возвращался довольный, почти весёлый. Она радовалась: наконец-то нашёл себе занятие на пенсии.
— Надо к ней идти, — сказала Аня. — Сейчас же. Выяснять.
— Зачем? — Лида сложила бумаги обратно в папку. — Она же не виновата.
— Как не виновата? Она нашего отца увела!
— Никого она не уводила. Он сам ушёл.
Аня смотрела на мать так, будто та сошла с ума. Может, и сошла. Лида уже не знала, что нормально, а что нет. Чувствовать себя лишней в собственном доме — это нормально? Узнавать о измене мужа из завещания — это нормально?
***
К Марине Сергеевне они пошли вместе. Дочь настояла. Марина открыла дверь сразу, будто ждала. Лицо у неё было виноватое, но спокойное.
— Лида, я знала, что ты придёшь. Проходи.
— Не пройду. Скажи мне здесь — зачем тебе наш дом?
— Мне не нужен ваш дом. Володя сам всё оформил. Я его отговаривала.
— Врёшь! — Аня шагнула вперёд. — Ты его увела! Обольстила!
Марина даже не обиделась. Посмотрела на Лиду усталыми глазами.
— Я его не уводила. Он сам приходил. Сначала чай попить, потом поговорить. Мне было одиноко, ему — тоже. Мы просто... дружили.
— Дружили? — Лида почувствовала, как внутри что-то рвётся. — Дружили, да? А дом на кого переписывать — это тоже дружба?
— Он сказал, что хочет позаботиться обо мне. Что у тебя дочь есть, а у меня никого. Я отказывалась, честное слово. Говорила — не надо, что люди подумают. А он: "Лида поймёт. Она добрая".
Добрая. Лида всегда была добрая. Добрая и тихая. Не скандалила, не требовала, не выясняла отношения. Гладила его рубашки, готовила его любимый борщ, молчала, когда он приходил поздно.
— Мам, пошли отсюда, — Аня взяла её за руку. — Будем судиться.
— Судитесь, — Марина кивнула. — Только учтите — он был в здравом уме. И нотариус всё правильно оформил. Мне жаль, что так получилось. Но я ничего не просила.
***
Дома Аня названивала юристам. Лида сидела на кухне и смотрела в окно. Там, за стеклом, качались ветки яблони, которую они с Володей сажали в первый год после свадьбы. Тогда он обещал, что они состарятся вместе в этом доме. Что будут внуков на качелях качать.
— Мам, — Аня села рядом. — Мам, ты чего молчишь?
— А что говорить? Он тридцать лет со мной жил и думал о другой.
— Не думал он ни о какой другой! Просто... просто он был больной. Опухоль же была. На мозг давила.
— Опухоль нашли за месяц до смерти. А завещание он два года назад писал.
Аня замолчала. Потом вдруг заплакала — громко, по-детски.
— Мам, как же так? Как он мог? Мы же семья...
— Семья? — Лида погладила дочь по голове. — Аня, скажи честно — когда ты последний раз приезжала не за деньгами и не по делам? Когда звонила просто узнать, как дела?
— Мам, при чём тут это?
— При том, что семья — это не только фамилия общая. Это когда друг о друге думают. А мы с отцом просто в одной квартире жили. Как соседи.
— Ты его не любила?
— Любила. Но любовь — это не привычка. Нельзя тридцать лет жить рядом и не разговаривать. Нельзя отмахиваться от жены, как от мухи. Он меня не видел, Аня. Вообще не видел.
— А она, эта Марина?
— Она его слушала. Мне он рассказывал только о работе и здоровье. А с ней, наверное, говорил о жизни.
Аня вытерла глаза.
— Мам, но это же несправедливо. Ты всю жизнь на него потратила.
— Потратила? — Лида встала, подошла к окну. — Знаешь, я вчера поняла. Я не жила. Я существовала. Готовила, стирала, убирала. А сама... сама где была?
— Мам, ты странно говоришь.
— Странно? Мне пятьдесят два года. Я даже не знаю, чего хочу. Кроме как чтобы все были сыты и одеты. А чего хочу я — не знаю.
***
Судиться они всё-таки стали. Не потому что Лида хотела дом отсудить. Просто Аня настояла. Говорила: "Нельзя же так. Что люди подумают?"
Люди думали разное. Соседи сочувствовали. Подруги возмущались. Родственники молчали — им было неловко. А Лида чувствовала себя актрисой в чужом спектакле.
***
Марина в суд приехала с адвокатом. Держалась достойно, не оправдывалась. Отвечала на вопросы коротко и честно. Лида смотрела на неё и думала: "Она красивая. Не молодая, но... живая какая-то".
Дом они не отсудили. Завещание было составлено правильно. Но Марина предложила компенсацию. Половину от стоимости дома. Говорила, что совесть не позволяет оставить всё себе.
— Мам, соглашайся, — шептала Аня. — Хоть что-то получишь.
— Я не за деньгами пришла.
— А за чем?
— За правдой.
Правда обнаружилась в письме. Володя написал его за неделю до смерти и отдал Марине. Она принесла письмо в суд, хотя могла не приносить.
"Лида, прости меня. Я не хотел тебя обижать. Просто я устал быть никем. Дома я был как мебель. Ты меня не замечала. Дети тоже. А Марина слушала. Она интересовалась моими мыслями. Я не изменял тебе. Мы просто разговаривали. Но дом я ей завещал. Потому что понял: ты справишься без меня. Ты сильная. А она одна. Не злись на неё. Злись на меня. Володя."
Лида сложила письмо и положила в сумку. Аня плакала. Марина тоже.
— Мам, — Аня взяла её за руку. — Мам, прости. Я не знала, что ты... что мы...
— Что?
— Мы тебя не видим, — выпалила Аня. — Я вчера это поняла. Когда ты про семью сказала. Как папа не видел. Ты для нас — это борщ, пироги, уборка. А ты сама... ты кто? И я даже не знаю, чего ты хочешь от жизни.
Лида посмотрела на дочь. Потом на Марину. Потом на письмо в своей сумке.
— Я не знаю, кто я. Но хочу узнать.
***
Компенсацию она взяла. Купила на эти деньги небольшую квартиру в другом районе. Письмо Володи отдала в местную газету. Пусть читают. Пусть знают: даже после тридцати лет брака можно остаться чужими.
Аня звонит теперь чаще. Спрашивает не про еду, а про настроение. Марина прислала открытку на день рождения. Написала: "Спасибо за понимание".
Лида сидит на новой кухне, пьёт чай и думает: "Может, я тоже научусь жить. Не для кого-то. Для себя".
За окном весна. Хочется купить цветы. Не для красоты. Для себя.
А вы замечали, что в семье чаще всего жена растворяется, а муж остаётся собой?
Скажите честно, а вы готовы в 52 года начать жизнь заново?