В объективе Валерия Плотникова разыгрывалась черно-белая пьеса, где Сергей Соловьев становится Ван Дейком, а Марина Влади — музой Параджанова. К открытию выставки Валерия Плотникова в МАММ совместно с сохраняющим наследие советской фотографии фондом Still Art — о том, как его кадры передавали самость героев, но переносили их в иные эпохи.
Плотников — Параджанов
«Основой моего кинематографического искусства являются: композиция, свет, цвет, восходящие к миру Возрождения», — писал знаменитый режиссер. Любовь Параджанова к Возрождению — осязаемый пересказ артхаусного сюжета. У Плотникова эта любовь превращается в визуальную поэзию: в его фотографиях нет кинематографического абсурда, но есть декоративность, ренессансная нежность и цветы.
Плотников — Ван Дейк
Аристократизм позы, бархатная глубина фона, пристальный взгляд, пронизывающий время, — портреты Ван Дейка сотканы из воздуха и власти, или воздуха власти. У Плотникова — та же утонченная чуткость к характеру модели, но его герои — не короли, а меланхолики искусства, затянутые в драпировки студии.
Плотников — Бакст
Эскиз костюма Клеопатры для Иды Рубинштейн отрицает статику — летящие складки, струящиеся ткани, героиня, застывшая в парящем беге. Ту же любовь к динамичному изяществу, флюидность линий и виртуозную работу с фактурой находим в работах Плотникова. А еще Бакста и Плотникова объединяет закулисье: у Бакста — сценография, у Плотникова — репортажи для журнала «Театр».
Плотников — Серов
Серов учил видеть личность в легком повороте головы, в луче на щеке, в «неровности» — той самой, что превращает картинку в переживание. Плотников следует этому принципу: в его работах человек раскрывается в полунамеке света, тени и взгляда.
Плотников — Васнецов
На полотнах Васнецова природа становится органичной и чуть ли не главной частью визуальной сказки. У Плотникова природа тоже никогда не фон, а соучастник — она становится продолжением внутреннего состояния героя: спокойного, растерянного, сосредоточенного.
