Ах, Ирвин Уэлш. Шотландский дебошир, который взял литературу за шкирку, окунул ее лицом в самый вонючий унитаз нищего паба и потребовал: «Нюхай, сволочь!» И мы, к удивлению, вместо того чтобы вырваться, ахнули: «Боже, какая "аутентичность!" Давайте же, вооружившись цинизмом, полезем в эту помойную яму его прозы, разберем, чем этот тип пинает читателя по мозгам.
"Не язык, а пакет просроченного молока"
Первое, что бьет (и часто – отбивает) – это "язык". Уэлш не пишет по-английски. Он извергает потоки "эдинбургского диалекта", густо замешанного на сленге торчков, футбольных хулиганов и остального социального дна. «Aye», «ken», «pure fuc*in’ brilliant», «cunto», «skag», «shite» – это не колорит, это обязательный минимум для выживания на его страницах. И это гениально... в своей... наглости?
Прием: Отказ от литературного стандарта. Это не просто «передача речи», это "тотальное погружение в чужое сознание" пусть даже сознание отбитого психопата вроде Фрэнсиса Бегби («На игле»). Ты либо начинаешь «ken’ить», либо проваливаешься с треском. Это мощнейший инструмент создания "атмосферы" и "дистанции". Уэлш сразу отсекает читателя-маменькиного-сынка, которому нужны высокопарные, выверенные слова.
Пример: Откройте "любую" страницу «На игле». «Choose life. Choose a job. Choose a career. Choose a family. Choose a fuc*ing big television...» – этот саркастический манифест Марка Рэнтона звучит именно так, как его мог выдать парень-маргинал, а не выпускник Оксфорда. И да, половину слов (не из этого примера, а в целом) нормальный человек сначала полезет гуглить. Что, кстати, часть замысла – "выбить читателя из зоны комфорта" пинком под зад.
Ритм: Не Моцарт, панк-рок.
Уэлш – мастер "ритма". Его проза не течет – она "дергается, спотыкается, захлебывается, ускоряется до бешенства и обрывается на полуслове", как жизнь очередного его персонажа. Это не случайность. Это "рейв в тексте".
Приемы:
Короткие, рубленые предложения: Особенно в сценах действия или насилия. «He kicked. Again. Teeth cracked. Blood. Laughter. Sick.» Читаешь – и сердце колотится.
Поток сознания на скорости: Когда персонаж под кайфом (а они под ним часто), текст превращается в бессвязный, но невероятно энергичный поток образов, страхов и бреда. Смотрите внутренний монолог Спуда или того же Рэнтона в моменты «приходов».
Резкие смены перспективы: Глава за главой, а иногда и внутри главы, мы прыгаем из одной чудовищной головы в другую. От сочувственного Марка к психопатическому Бегби, к инфантильному Спуду. Это не раздербанивает повествование – это создает "мозаику социального ада", где каждый гремит своей ржавой цепью.
Обрывы: Фразы обрываются. Мысли не завершены. Как жизнь. Это имитация сбоя сознания, передоза, ада.
Контент: Грязь, боль и черный-черный юмор
Уэлш не просто "упоминает" мерзости жизни. Он "упивается ими". Наркотики (во всех видах и последствиях), насилие (физическое, сексуальное, психологическое), грязь, болезни, моральное разложение – это не антураж, это "основной строительный материал" его вселенной. И да, это шокирует. Но шок – его инструмент.
Прием: Гипербола отчаяния. Он берет реальные социальные проблемы Шотландии (безработица, безысходность, героиновая эпидемия 80-90х) и доводит их до гротескного, почти сюрреалистичного абсурда. Так больнее. Так виднее.
Прием: Циничный, чернейший юмор. Юмор мертвеца. Это не смех "над" персонажами, это смех "вместе" с ними, сквозь слезы и.. рвоту. Когда Спуд в «На игле» крадет у умирающей старушки телевизор – это ужасно? Безусловно. Но и дико смешно в своей чудовищной нелепости. Уэлш заставляет смеяться над тем, над чем смеяться вроде бы нельзя. Это его суперсила и "средний палец" политкорректности.
Пример (Кошмары Аиста Марабу): Рой Стрэнг – социопат, насильник, убийца. Его главы – это поток ненависти, оправданий собственной мерзости и изощренного насилия. Читать физически тяжело. Но Уэлш не делает его картонным злодеем. Он лезет в эту душу (вернее, в то, что от неё осталось) и показывает "почему" (не оправдывая! Это важно) она такая. Это невероятно мощно и невыносимо цинично одновременно. Или сцена с «аистом марабу» – чистый, концентрированный бред и ужас.
Чем он отличается? Он не притворяется.
Отсутствие сентиментальности: У Диккенса нищие – милые и добрые. У Уэлша они воняют, воруют у своих и готовы убить за монету. Никаких розовых соплей. Его «сострадание» – это не жалость, а холодная констатация факта. Жизнь – дерьмо, особенно на дне. Примите это или закройте рты(хотя-бы).
Отказ от «красивости»: Никаких закатов, шелеста листвы или томных взглядов. Его описания – функциональны, грубы, физиологичны. Запах пота, рвоты, спермы. Вид гниющего зуба. Тактильные ощущения от грязного матраса. Он пишет телом, а не душой.
Моральная Амбивалентность: У него редко есть четкие «хорошие» и «плохие». Марк Рэнтон («На игле») – умный, иногда даже симпатичный, но он предатель и наркоман. Спуд – инфантильный и смешной, но беспринципный. Бегби – абсолютное зло, но он гипнотически харизматичен в своей животной среде обитания. Уэлш заставляет тебя сопереживать тем, кого в жизни ты бы обошел за километр. И это чертовски неприятно.
Итог: Вандал? Виртуоз? Гений?
Ирвин Уэлш – это не «писатель» в привычном, лакированном смысле. Это "литературный террорист". Он не стремится тебе понравиться. Он хочет "взорвать" твои представления о том, какими должны быть книги, о чем они должны говорить и "как" они должны это делать. Его слог – это какофония улицы, его приемы – это молоток по стеклу витрины магазина сумок, его темы – это вскрытие гниющего социального тела без анестезии.
Он использует диалект как стену и как мост одновременно. Он владеет ритмом, как барабанщик панк-группы во время рейва. Он циничен до мозга костей, потому что за этим цинизмом прячется яростная, обжигающая правда о тех, кого общество предпочитает не замечать, пока они не угонят его машину.
Можно ли назвать это «графоманией»? Только если графомания – это сознательный, виртуозный акт культурного вандализма, который оставляет после себя не кучу мусора, а шрам на роже современной литературы. Да, читать его – все равно что мыть волосы в унитазе клуба. Но черт побери, после такого никогда не будешь прежним. И в этом – его грязное, язвительное, совершенно неприличное величие. Он не просто пишет книги. Он вываливает тебе на колени ведро ледяных внутренностей мира, в котором мы все, так или иначе, живем.
Выбери жизнь? Спасибо, Ирвин, но после твоих книг понимаешь – выбор был иллюзией. Остается только смеяться. Горько. Цинично. По-уэлшевски.P.S. Статья далась тяжело, я не вырос в Эдинбурге, я вырос в Кемерово. А ещё мало кто читал Уэлша в оригинале.