Когда я только получил задание, мне показалось, что это какая-то ошибка. Меня вызвали в Главное управление, в кабинет Синицына. Было жарко, июль тянулся как раскалённая проволока. В управлении духота, спёртый воздух, кипяток в графине. Синицын, бледный, сухой, даже летом носивший китель застёгнутым на все пуговицы, ткнул пальцем в жёлтую папку.
Ты у нас, Серёгин, человек проверенный. Без соплей. Без фантазий. Поезжай в Восточно-Саянский округ. Есть там посёлок Икша. Рядом новая колония особого режима. Построена силами заключённых, с охраной, со всем. Так вот. Там никто не отвечает. Ни один. Ни персонал, ни зэки. Радиомолчание. Пять дней.
Я молчал.
Поездом до Красноярска, дальше военным транспортом. С местными, разумеется, никто ничего толком не знает. Вертушка уже ждёт. Разберись. И не пиши бред, как в деле про пионерлагерь, понял?
Я понял.
До Красноярска добирался почти трое суток. Оттуда на военном УАЗе, потом на вертолёте, пилот которого всё время жевал папиросу, не зажигая её. Когда мы пролетали над тайгой, я смотрел вниз сплошной лес, без дорог, без просек, будто туда никогда не ступала нога человека. Колонию построили у подножия горной гряды, где даже карта не фиксировала ничего, кроме слов "лесная зона".
Приземлились мы на деревянную площадку, прорубленную в чаще. Пилот только пожал плечами:
Всё, дальше сам. Я через три дня. Если не выйдешь на связь считай, я тебя и не видел.
Платформа шаталась, воздух был насыщен запахом мха и прелой хвои. Передо мной начиналась тропа, уходившая в темень леса. До колонии около трёх километров.
Первое, что бросилось в глаза, тишина. Никакого гула, голосов, лая собак. Ворота были закрыты, но не заперты. Я толкнул их, они скрипнули, будто не смазывались с весны. Прошёл внутрь.
Колючая проволока, вышки, казармы всё стояло на месте. Только вот не было ни одного человека. Ни тела. Ни звука. Даже птицы не пели.
Я начал обход. Административный блок. Пусто. Письма на столах, чашка с засохшей заваркой, табель с фамилиями на пятом дне отмечены дежурства, как будто всё работало. Потом обрыв. Никто ничего не заполнил. Ни одной записи о ЧП. Ни одного рапорта.
Казармы зэков. Двери не заперты. Кровати заправлены. На одних аккуратно сложены вещи. На других простыни с пятнами, будто кто-то сильно потел или истекал потом. Запах как в прачечной. Но свежей еды нет. Ни одного очага огня. Ни дыма. Ни мусора. Всё чисто. Слишком чисто.
Во дворе стоял кран недостроенный водонапорный узел. К нему вела дорожка из бетонных плит. Возле неё вагончик охраны. Дверь открыта. Я вошёл. Там был рация. Я включил её треск, шум, но ни одного сигнала. Пролистал частоты. Военный диапазон. Гражданский. Пусто.
Записей в журнале связи не было с момента пятого июля. А сейчас двенадцатое. Семь дней. И за семь дней не появилось ни одной попытки передать что-либо наружу.
На полу валялся окурок с отпечатками помады. Женской. На стене чёрно-белая фотография: офицер, двое заключённых, и женщина в белом халате, медик, наверное. Я взял снимок. На обороте "в честь сдачи объекта, май тысяча девятьсот восемьдесят первый".
Я заночевал в одной из комнат начальства. Оделся в бушлат, чтобы не мёрзнуть. Под утро меня разбудил странный звук. Как будто где-то кто-то резко закрыл тяжёлую дверь. Я вскочил, схватил пистолет.
Шёл по коридору босиком, чтобы не стучать. В диспетчерской горел свет. Хотя я точно его выключал.
Там никого. Но кресло качалось, как будто кто-то только что встал. На пульте включённая магнитофонная лента.
Я нажал на "пуск".
Из динамика послышался голос:
Сегодня они снова ушли. Без звука. Без следа. Только один остался. Он не говорит. Он сидит на земле и раскачивается. Мы закрыли его в боксе. Он не человек.
Шипение. Затем скрежет. Кто-то царапал корпус устройства.
Лента оборвалась.
Я остался стоять в темноте, держа в руке обрывок магнитофонной ленты. Комната будто вымерла. Звук вентиляции, если он когда-то и был, давно замолчал. Казалось, даже воздух здесь застывает. Я осторожно обернулся, проверяя, не дрогнула ли дверь за моей спиной. Всё тихо.
Я поднял фонарь и направил луч на противоположную стену. Пыль плясала в воздухе, словно медленные снежинки. Подошёл к панели управления переключатели заржавели. Один из них был в положении «вкл», несмотря на то, что сеть генератора была обесточена. Внутри не было логики. Электричество будто работало по своим, чужим законам.
Вышел обратно во двор. Было ещё темно, но светлело быстро. Восток раскалял горизонт, туман клубился над казармами. Пройдя вдоль стены, я услышал странный хруст будто кто-то наступил на сухую ветку. Резко обернулся.
Никого.
Я присел, щёлкнул предохранителем. Пальцы были холодными, а спина покрылась липким потом.
Через несколько минут всё стихло. Но я уже понял я здесь не один. Или, во всяком случае, не совсем один.
Когда полностью рассвело, я принялся за системный осмотр. Начал с медпункта один из самых логичных источников информации. Дверь была открыта. Внутри аптечный шкаф, стол с записями, койка. Кровь. Небольшое пятно, засохшее, темно-коричневое. В шприце засохшая жидкость. Противошоковый набор, ампулы пустые.
Личные дела заключённых в шкафу. Я начал пролистывать: фамилии, статьи, сроки. Грабежи, убийства, изнасилования. Обычный контингент. Всё аккуратно заведено, карточки с отпечатками пальцев, фотографиями. У одного пометка карандашом: «наблюдать, склонен к истерии, не контактирует».
Фамилия Стасюк Валерий Аркадьевич. На обороте лист наблюдения, заполненный от руки. Последняя запись: «на восемнадцатый день перестал разговаривать, глаза расширены, тело напряжено, не реагирует на свет. Подозрение на симуляцию, но отказался от пищи. Закрыт в карцере номер пять».
Я положил карточку обратно и направился туда.
Карцеры находились за казармами, в отдельном крыле с бетонными стенами. Дверь в карцер номер пять была закрыта. Я щёлкнул замок на удивление легко поддался. Внутри кромешная тьма и холод.
Я направил фонарь внутрь.
Сначала подумал, что никого нет. Но потом заметил в углу человека или нечто человеческое. Он сидел, уткнувшись лбом в колени, и раскачивался. Очень медленно.
Стасюк? позвал я.
Он не отреагировал. Я шагнул ближе. Осветил лицо.
Глаза были открыты, но безжизненные. Веки не моргали. Кожа сероватая, в мелких трещинах, как будто пересушенная. Нос подрагивал, но не дышал. Я приблизился ещё.
И тогда он внезапно, резко поднял голову. Глаза не фокусировались, но рот открылся, и он произнёс:
Он не один.
Голос был сиплый, как будто исцарапанный изнутри. Я отпрянул. Рука на кобуре. Стасюк закрыл рот, опять прижался к коленям и замер. Больше он ничего не говорил.
Я вышел, запер дверь и встал у стены. Солнце поднялось. Но в этом месте его свет был слабым. Что-то словно съедало его, фильтровало, делало мёртвым.
К обеду я обошёл технический корпус, столовую, баню. Везде полное отсутствие признаков борьбы. Ни крови, ни сломанных замков, ни следов паники. Всё исчезло спокойно. Или… дисциплинированно?
Единственным, кто остался, был Стасюк. Всё указывало на то, что именно с него начались странности. Возможно, он последний, кто видел остальных. Возможно, и не человек уже.
Я сел в кабинете начальника на стене висел герб, карта местности и портрет Андропова. Я снял трубку на столе гудка не было.
Открыл сейф. Внутри бутылка армянского коньяка, несколько папок и диктофон.
Я включил его.
Сначала щелчок, хрип, потом голос. Мужской, уверенный:
Испытываем что-то странное. Днём всё спокойно. Ночью исчезновения. Сперва собака. Потом охранник. Без следов, без криков. Камеры ничего не фиксируют. Дежурный пропал, но чай ещё горячий. Вчера исчез майор Нурмагомедов. Его бушлат лежал на кровати, а часы продолжали идти. Запер вход в зону Б. Подозреваю влияние местности. Возможно остаточные последствия старых испытаний. Хотя официально здесь никогда ничего не было.
Щелчок. Конец записи.
Я откинулся в кресле. Зона Б. Ни на карте, ни в документах о ней не упоминалось. Только этот голос. Только диктофон. Всё больше указывало на то, что колония скрывала нечто иное, не предусмотренное приказами или уставом.
Я налил немного коньяка в алюминиевую кружку. Горло обожгло. Потом встал, достал карту и начал искать, где могла быть эта самая «зона Б».
Оказалось прямо за бетонной стеной, отделённой от основной территории. Там был бетонный люк. Рядом металлический ангар. Без обозначений.
Я направился туда.
Ангар стоял в тени старых лиственниц. Он казался заброшенным ржавчина на створках, облупившаяся краска, провалившаяся крыша. Но меня насторожил запах. Металлический, острый, как в лабораториях. Это было нечто чуждое для типичной зоны, построенной заключёнными.
Я подошёл к створке. Она не заперта просто плотно закрыта. Приложив плечо, я распахнул её, и оттуда повалил густой, тёплый воздух с запахом озона и перегретого масла. Внутри тьма, и тишина, из той, что давит на уши.
Посветил внутрь. Бетонный пол, панели вдоль стен, несколько крупных шкафов технических или медицинских, судя по креплениям. И в центре тот самый люк. Прямоугольный, с замком, похожим на те, что стоят в старых убежищах. Поверхность гладкий металл, без маркировки, без надписей.
Рядом пульт управления. На нём рубильник и три кнопки. Ни одной подписи.
Я провёл пальцем по пульту пыль. Никто не прикасался к нему давно. Или… чистили тщательно. На бетоне след от чьих-то подошв. Однажды тут были люди. И, возможно, спустились вниз.
Я щёлкнул рубильник. Раздался глухой щелчок, и по углам ангара вспыхнули лампы. Мерцание. Свет заплясал по стенам. Панели зашумели как будто включилась система вентиляции. Люк поддался, и я услышал, как где-то в глубине начали вращаться механизмы.
Медленно, с шорохом, он начал отъезжать в сторону, открывая проход вниз наклонную шахту, уводящую в темноту.
Я стоял на краю, слушал. Тишина. Ни шагов, ни голосов. Ни намёка на присутствие жизни.
Спуск был крутым. Металлические ступени, влажные перила, лампы через каждые пять метров. Кто бы строил это думал о долговременном использовании. Не временное убежище, не подвал. Система.
На глубине, как я прикинул, метров двадцать, открылся коридор. Холодный, белый, с гулким эхом. На стенах вентиляционные решётки. По краям герметичные двери. Все закрыты.
На одной след от ладони. На стекле, изнутри. Я пригляделся: отпечаток свежий. Или… не успевший высохнуть, будто жирный. Я обвёл контур пальцем. Внутри было темно.
Прошёл дальше.
В конце коридора дверь с окном. На ней табличка: «Отсек три. Медицинское наблюдение». Я толкнул ручку открыто.
Комната пустая. Но стены исписаны. Красной краской? Или… я подошёл ближе. Нет. Это не краска. Это кровь. Запекшаяся, местами свежая, и вся в каракулях. Никаких слов, только повторяющийся символ: круг, пересечённый спиралью. Внутри точка. И рядом цифра, написанная кириллицей: «тринадцать».
На полу перевёрнутый стул. На нём следы когтей. Я присел, осмотрел ножки. На одной застряла капля. Вязкая, чёрная. Как нефть. Но без запаха.
Я вышел в коридор. Напротив дверь с табличкой: «Сектор Д». Открыл.
Темнота. Свет не зажёгся. Я направил фонарь. И замер.
Вдоль стен койки. Десятки. На каждой тело. Спящие? Нет. Позы неестественные. Лица серые, губы сжаты, веки закрыты. Кто-то сидел, кто-то лежал на боку. Никто не двигался. Никто не дышал. И ни один не имел опознавательных знаков. Ни номера, ни одежды.
Я подошёл ближе.
Один из них молодой мужчина. Возможно, тридцати лет. Носит на пальце кольцо, как у охраны. Но на груди нет ни знаков отличия, ни следов одежды. Грудная клетка… я пригляделся. Она была вспорота, но без крови. Как будто вскрывали уже после смерти. А может, и не человека.
Рядом другая фигура. Женщина. Я узнал лицо. Та самая с фотографии в вагончике охраны. В белом халате. Медик. Но теперь мёртвая. И на щеке тот самый символ. Выжжен. Как клеймо.
Я отступил к двери. Взялся за рацию. Щелчок ничего. Ещё раз тишина. Я крикнул:
Есть кто-нибудь? Отзовитесь. Объект живой. Повторяю: объект живой!
Ответа не было.
Из глубины донёсся звук. Скрежет. Металлический. Как будто кто-то двигает шкаф. Или ногти царапают по полу.
Я выключил фонарь. Замер. И услышал дыхание. Тяжёлое. Частое. Не моё.
Оно было рядом.
Я отступил назад, нащупывая за спиной косяк двери. Фонарь всё ещё был выключен в темноте я чувствовал себя менее заметным, но и более уязвимым. Звук дыхания стал ближе. Он не был ровным скорее, неровный хрип, словно кто-то пытался вдохнуть слишком много воздуха сразу. Или… не умел дышать правильно.
Я стоял, затаив дыхание. Прямо передо мной, в глубине сектора, что-то шагнуло. Сухо, тяжело. Потом ещё. Пол скрипнул.
Я сорвался с места и побежал обратно по коридору. Фонарь включил уже на бегу. Лампы над головой мигали, словно перегоревшие. Позади послышалось движение. Металлическое. Быстрое.
Достигнув лестницы, я оглянулся. Никого. Только темнота, в которой как будто что-то колебалось. Не тень больше, чем тень. Я захлопнул люк, запер его, повернул все фиксаторы и вбежал в ангар, сжав пистолет до судороги в пальцах.
Воздух в ангаре был уже другим. Влажным. Как будто кто-то только что принёс с собой сырость, сырость подземелий. Я вышел наружу.
На следующий день я обыскал верхнюю зону колонии. Сравнил схемы. Зона Б действительно отсутствовала в плане. Но под основанием пустота. Там были построены дополнительные помещения, скрытые от глаз и от отчётности. Кто это делал, и с какой целью оставалось неизвестным.
Я начал составлять доклад. Писал чётко, лаконично. Но каждый раз, доходя до описания подземного сектора, ловил себя на странной мысли: любое точное описание ложь. Всё, что происходило там, казалось зыбким, невозможным. Словно в этих помещениях законы переставали действовать. Или действовали чужие.
Записку со словом «тринадцать» я запер в отдельную папку. То же сделал с фотографией женщины и символом на её щеке.
Ночью снова раздался звук.
Но не внутри.
На улице.
Я вышел. Пусто. Только лес. Только стена тумана. Но в этом тумане кто-то стоял. Не двигаясь. Не приближаясь. Только смотрел.
Я не подходил. Он не исчезал. Лишь растворился, когда я моргнул.
На третий день прилетел вертолёт. Я встал на площадке, с рюкзаком через плечо. Пилот снова жевал папиросу и ничего не спрашивал. Мы поднялись в воздух, и только тогда я обернулся.
Колония стояла пустая, мёртвая. Словно и не было там ни людей, ни звуков. Только геометрия, только холод.
В Главном управлении я отдал материалы Синицыну. Он прочёл молча. Долго держал палец на листе, где говорилось о подземной зоне.
Какого чёрта там был сектор Б? спросил он, не глядя.
Не знаю. Там не проводились учения. Не было архивов. Всё вне системы. Возможно, самодеятельность. Возможно, не наша.
Он кивнул, встал, подошёл к окну.
Знаешь, что самое страшное? сказал он тихо. Что если бы не ты, никто бы даже не заметил. Их бы просто вычеркнули. По бумаге они есть. А в жизни нет. Как и те, кто их проектировал.
Я молчал.
Отдых тебе нужен, Серёгин. Уезжай. Возьми жену, сына. Неделю. Лучше две. Считай, приказ.
Я вышел.
Через два дня мы уже были на даче. Ирина читала, сын строил из веток крепость. Я сидел в кресле, пил чай. Всё казалось нормальным. И всё равно, когда по ночам становилось особенно тихо, я снова слышал то дыхание. Из тьмы. Из глубины.
И иногда, если долго смотреть в зеркало… оно тоже начинало дышать. Не моим ритмом. Чужим.
Я вернулся в Москву, казалось бы к жизни. На улице Малая Ботаническая всё как обычно: запах тушёной капусты из соседней кухни, радиоприёмник у старика по фамилии Григорьев гремит на весь коридор, в ванной шумит кто-то из коммунальщиков, по вечерам слышен скрип кровати у старушки Елизаветы Фёдоровны. Жизнь знакомая, плотная, тесная.
А у меня ощущение, что я чем-то заражён. Не болезнью. Информацией.
Письмо с пометкой «лично в руки» я получил вечером, в почтовом ящике. Без штампа, без конверта. Только вложенный лист с кратким текстом: «Номер объекта ноль один три. Приезжайте. Отдел девятый. Арбат, дом тридцать два».
Я знал, что такое девятый отдел. Неофициальный, закрытый сектор при Комитете государственной безопасности. Архив. Секреты, которые даже Синицын комментировал фразой: «Это выше моего понимания».
На Арбате меня встретил невысокий мужчина в очках, в чёрном пальто не по сезону. Представился лаконично:
Инспектор Завадский. Сопровожу.
Мы прошли по пустому коридору. Подвал. Обычный дверной замок. Щелчок. Комната. Стол. На нём проектное досье. Я узнал папку по цвету. Та же самая, что видел в Восточно-Саянской колонии. Только эта с другой грифовкой: «Особый статус. Не копировать. Только устный доклад».
В папке лежали три документа.
Первый карта, топографическая, с выделенным участком «Пункт временного содержания ноль один три». Второй схема тоннелей. Подземных. Ясно прослеживалось, что под колонией было построено не менее трёх уровней. Третий документ стенограмма.
«…подопытный перестал проявлять признаки базовой моторики, однако сердечная активность сохраняется. Поверхность кожи изменила структуру, в центральной доле лобной области возникло уплотнение, не поддающееся анализу…»
Я отложил листы.
Завадский не садился. Просто стоял, как будто не имел права дышать в ту же сторону, что и документы.
Почему вы мне это показываете?
Он ответил сразу:
Потому что вы один из немногих, кто остался. Из тех, кто не исчез.
Я молчал.
Он подал ещё один лист короткий отчёт о наблюдении за объектом номер тринадцать. Тот самый символ, тот самый заключённый Стасюк. Только теперь под другим именем: «Протокол наблюдения. Субъект тринадцать В».
И подпись внизу: «От имени научного сектора Центрального комитета. Ответственный: профессор Горев».
Я вспомнил фамилию. Горев работал на рубеже семидесятых и восьмидесятых. Биофизик. Вёл закрытые проекты по адаптации человека к изоляции и полному сенсорному вакууму.
Но Горев считался умершим. Несчастный случай в тысяча девятьсот восемьдесят втором году. Пожар в лаборатории.
Он жив? спросил я.
Завадский кивнул.
В автономной структуре. Внимание к нему строго ограничено. Но с момента вашего доклада он настаивает, чтобы именно вы продолжили расследование. Есть повторные исчезновения. Уже после эвакуации объекта.
Меня направили на новую точку. Глубже в тайгу, южнее, ближе к границе Иркутской области. Там складское пространство, замаскированное под метеорологическую станцию. Я прибыл туда на том же вертолёте, с тем же пилотом. Только теперь на борту были двое сотрудников в белых костюмах, молчаливых, со шприцами в алюминиевом кейсе.
Они не представились.
Станция состояла из двух домиков и одной бетонной шахты. Вокруг ни следа жизни. Лес стоял глухо. Даже птицы исчезли.
Уровень второй, сказал один из них. Его голос впервые прозвучал с оттенком страха.
Мы спустились по винтовой лестнице. Снова свет, снова металлические двери. Всё как под копирку.
И снова пустота.
Двери открывались, комнаты были пустыми. Всё выглядело так, будто персонал просто встал и вышел. Но кое-где я начал замечать странные следы: скопления пыли, словно кто-то лежал на полу и испарился. Мелкие вмятины на стенах не удары, а будто изнутри давили. И запах. Озон, масло, сырость.
В центральной палате нашли стеклянный цилиндр. Внутри тень. Как будто прозрачная фигура. Или оптический обман.
Я подошёл ближе. Стекло треснуло.
Отойдите, сказал один из людей в белом. Его голос стал резким.
Я сделал шаг назад. Цилиндр задрожал. Потом тишина.
Мы поднялись на поверхность. Один из техников сказал:
Мы ошиблись. Оно не осталось в колонии. Оно двигается.
В Москву я вернулся молча. Списал всё в рапорт. Официальный ответ: «Рассмотрено. Подтверждение угрозы не выявлено. Благодарим за бдительность».
Через два дня исчез Завадский.
Через одну неделю один из людей в белом. Второй пытался выброситься из окна Института общей медицины. Выжил, но не может говорить.
Словно кто-то или нечто, что мы попытались закрыть, не хочет быть забытым.
Я снова начал видеть тени. Не в реальности в отражениях. В автобусе. В окне кухни. В глазах сына, когда он не спит по ночам.
Оно двигается.
И, кажется, теперь знает моё имя.
Я не спал почти двое суток.
Пытался списать всё на переутомление. На работу, на погоду, на смену давления. Но ночь за ночью повторялось одно и то же: я чувствовал, как кто-то наблюдает. Не из окна. Не из коридора. Изнутри. Как будто сам воздух в квартире стал чуть плотнее.
Ирина не замечала. Сын да. Он просыпался посреди ночи, вставал, шёл ко мне и молча обнимал за плечо. Ему было восемь лет, и он никогда не жаловался на страх. До этих ночей.
Папа, шептал он, можно я посплю рядом?
И я позволял. И только тогда сон возвращался. Короткий, тревожный.
На третий день я получил ещё одно письмо. На этот раз телетайп.
«Совет Министров. Отдел по особым вопросам. Объект переместился. Запрашиваем вашего присутствия в пункте наблюдения. Срочно. Координаты: сорок девять градусов северной широты, сто десять градусов восточной долготы. Передвижение вертолётом из Красноярска».
На этот раз не было ни имен, ни подписей. Только гриф «только для прочтения, уничтожить немедленно». Бумага была самоуничтожающаяся как в секретных отделениях. Я видел такие только один раз при работе в Вильнюсе, в семьдесят девятом году.
Я вылетел из Внуково поздним вечером, добрался до Красноярска к утру, пересел в военный вертолёт. Меня встретил офицер, представился капитаном Савиным. Тёмные круги под глазами, серое лицо. Взгляд выжженный.
Вижу, вы не удивлены, товарищ майор, сказал он.
Уже нет.
Он молча передал мне карту. На ней кружком обведён объект в хребте Восточного Саяна. Ни посёлков, ни дорог. Только обозначение: «станция-двойник».
Это название условное? спросил я.
Нет, ответил Савин. Там всё дублируется. Один и тот же персонал. Один и тот же объект. Только в другом месте.
Я не понял сразу. Он пояснил:
Они клонировали комплекс. Полностью. Зачем неизвестно. Официально для резервного хранения. Неофициально чтобы изолировать то, что не исчезает, а... повторяется.
Вертолёт сел на деревянную платформу. У подножия утёса стояла одна постройка бетонный куб. Без окон. Без флага. Без обозначений.
Мы спустились внутрь. Пять уровней вниз. Один коридор. Одни и те же стены. Один и тот же запах сырости, металла, озона. Как в прошлый раз.
И снова никого.
Только следы: отпечатки рук на стекле. Лужи жидкости, которая не испаряется. Переливающаяся, как машинное масло.
В одной из комнат я увидел лицо. За стеклом. Оно исчезло, когда я подошёл ближе. Как будто смотрело, а потом спряталось.
Там кто-то есть, сказал я.
Савин кивнул.
Мы знаем. Но каждый, кто туда заходил, либо исчез, либо вышел другим.
Что значит «другим»?
Он не ответил.
На четвёртом уровне я нашёл архив. В шкафу дубликаты всех записей, что я видел в первой колонии. Один в один. Даже подписи такие же. Как будто кто-то воспроизводил всё с абсолютной точностью.
Но на последнем листе была строчка, которой не было раньше.
«Подготовка субъекта тринадцать завершена. Следующий этап перенос в гражданскую среду».
Я замер. Это значило только одно: они готовили его к выходу. К тому, чтобы он начал действовать вне объекта.
И, возможно, уже начал.
Когда мы вернулись на поверхность, Савин отвёл меня в сторону.
Мы предполагаем, что оно теперь привязано к вам, товарищ майор.
Почему?
Потому что вы единственный, кто его слышал и остался жив. Вы не исчезли. Вы не стали другим. Оно выбрало вас. Или вы его проводник.
Я молчал.
Он добавил:
Мы не остановим это. Всё, что мы можем замедлить. Задержать. Зафиксировать. Но оно уже вышло.
Когда я вернулся домой, Ирина спала. Сын тоже.
Я сел в кухне, выключил свет.
И увидел отражение.
Не своё.
Глаза смотрели из стекла. Глубокие, чужие. Без страха. Без эмоций.
И я впервые подумал: а если Савин прав? А если я действительно стал частью этого?
А если то, что я считал расследованием, не что иное, как акт заражения?
На следующий день я сам пришёл в Главное управление. Без вызова, без повестки.
Синицын поднял брови:
Ты, как всегда, без стука, Серёгин. В чём дело?
Я хочу новый допуск. К уровню три. По делу о Восточно-Саянской колонии и объекте тринадцать.
Он даже не переспросил. Взял ручку, открыл ящик, достал бланк, подписал.
Впервые вижу, чтобы ты добровольно шёл туда, куда никто не хочет. У тебя семья, Владимир. Подумай.
Уже думал.
Мне выдали направление в Институт экспериментальной психоневрологии имени Мясникова. Его лабораторный корпус находился на окраине города, в закрытом районе, где даже таксисты не спрашивали, зачем туда едешь. Территория охранялась, стояли бетонные блоки, вышки, камеры.
Сопровождавший меня младший офицер был молчалив. Только перед дверью сказал:
Не верьте первому, что он скажет. И не верьте себе.
В помещении был холод, белый свет и старик с сухими руками и глазами, напоминающими меловую пыль. Он был в лабораторном халате, сидел за столом, перед которым экран с видеозаписью. Рядом стеклянная банка с тёмной жидкостью. В ней глаз. Отдельно. Живой. Смотрящий.
Меня зовут профессор Горев, сказал он. Мы с вами косвенно знакомы, майор Серёгин.
По объекту тринадцать?
Он улыбнулся, и я ощутил резкую жуть его улыбка казалась отрепетированной, как у манекена.
Объект тринадцать не один. Это программа. Не существо. Не личность. Это принцип.
Я сел.
Что за принцип?
Повторение. Оно всегда повторяет. Структуры. Поведение. Здания. Фразы. Тела. Оно изучает, запоминает и создаёт копии. Только копии не полные. Они... не совпадают. Что-то уходит, что-то искажается. И если копировать долго выходят пустые оболочки.
А вы уверены, что именно мы были первыми?
Он не ответил. Только показал на экран.
На видео коридор. Белые стены. Человек в халате может быть, Горев, только моложе проходит мимо камеры. Затем вторая запись. Та же сцена. Тот же человек. Третья. Четвёртая. На пятой он уже не моргает. На шестой он не отражается в зеркале. На седьмой камера даёт сбой, изображение плывёт.
Это всё одна и та же неделя, сказал он. А потом мы прекратили эксперименты.
Но не закрыли объект.
Мы не можем его закрыть. Он вне объекта. Он перемещается. Через повторение. Через память. Через... восприятие.
Я вышел на улицу. Воздух казался другим. Прозрачным, но тяжёлым. Будто в лёгкие поступала не смесь кислорода и азота, а что-то плотное, вязкое. Внутреннее.
Я вспомнил: всё началось с исчезновения. Потом повторение. Теперь вхождение.
То, что называли объектом, не убивает. Оно копирует. И внедряется.
Я вернулся домой.
На Малой Ботанической было спокойно. Ирина читала, сын смотрел диафильм. Но в прихожей я вдруг заметил: моя куртка висела немного иначе, чем я оставлял. Не по центру. Ключи сдвинуты. Шапка чужая. Почти как моя. Почти.
Я подошёл к зеркалу. Посмотрел.
И почувствовал, что отражение запаздывает. На долю секунды. Как если бы я подделывал сам себя. Или кто-то уже начал подделку.
Ночью я не спал. Открыл все окна. Курил одну за другой. В тумане я видел фигуры. Они не приближались. Просто повторяли мои движения. С точностью до дыхания.
Они знали меня. Лучше, чем я сам.
И, кажется, ждали, когда я забуду кто из нас был первым.
На следующее утро я проснулся в полном молчании.
Не от звуков от их отсутствия.
Казалось, Москва замерла. Не было ни шагов в коридоре, ни гула машин, ни щёлканья дверей. Даже радиоприёмник у Григорьева, тот самый, что гремел каждое утро с восьми молчал.
Я прошёл по квартире. Ирина спала. Сын тоже. Но у обоих на лицах напряжение. Словно они знали, что я знаю, но боялись это озвучить.
Я спустился во двор. Людей не было. Даже бабка с ведром, которая всегда мыла лестницу, исчезла. На месте только её резиновые перчатки, аккуратно сложенные на бетонной плите.
В отделе связи мне сказали: произошёл сбой вещания в радиусе двух километров. Вышли из строя антенны, перегорели кабели. Случайность. Авария. Но я видел лицо дежурного. Он не верил в случайности. Он боялся.
Я вернулся домой ближе к полудню. Ирина стояла у окна, курила. Она редко курила.
Что случилось? спросил я.
Она не обернулась.
Ты когда вышел утром, сказала она, я слышала, как ты позвонил в дверь. А ты уже был на улице.
Я замер.
Что ты хочешь сказать?
Кто-то, как будто… был с твоим голосом. Попросил пустить. Очень вежливо. Но он не открылся глазком. Просто стоял за дверью.
Я подошёл к дверному глазку. Ничего.
Но на глазке была пыль. Человеческая. Контур ладони.
В тот же вечер я связался напрямую с Гревом через внутреннюю систему. Он согласился на встречу, но не в институте. В парке, у Чистых прудов. Время двадцать один ноль-ноль. Без сопровождения.
Я пришёл заранее. Стоял у пруда, смотрел, как ветер колышет воду.
Грев появился неожиданно. Как будто не подошёл, а возник. Его лицо было как и прежде мёртвое, без микромимики. Но взгляд… взгляд дрожал.
Оно активизировалось, сказал он. И вы правы, майор. Оно вышло за периметр. Оно теперь учится в городе.
Учится чему?
Быть людьми.
Он передал мне свёрнутую карту. На ней несколько адресов. Все в пределах МКАДа. Все обычные пятиэтажки, промзоны, подвалы. Но на каждом, по словам Грева, фиксировались одинаковые аномалии: замирание времени, повторяющееся поведение жильцов, совпадение движений.
У одной женщины, сказал он, на видео зафиксировано, как она семьдесят два раза подряд выходит из квартиры, идёт до почтового ящика и возвращается. По одной и той же траектории. Даже нога подворачивается одинаково.
Эксперимент?
Или обучение. Они делают пробные копии. Тестируют. И если модель удачна они внедряют.
Сколько их?
Он посмотрел мне в глаза.
Уже не отличить.
Я начал обход адресов. Первый дом на Электрозаводской. Подъезд старый, пахло пылью и мазутом. На втором этаже квартира с выбитой дверью. Внутри никто. Только камера на штативе. Плёнка крутилась. На столе двадцать три одинаковые чашки с остывшим чаем. В каждой капля лимона. Пепел в строго одинаковом положении. Как будто кто-то двадцать три раза прожил один и тот же вечер.
Я забрал плёнку, выключил аппарат.
Вышел.
И увидел, что соседи по этажу тоже стоят с чашками. Одинаковыми.
Они молчали.
Смотрели.
И улыбались одинаково.
Я ушёл быстро, не оглядываясь. Докладывать было бесполезно. Это вышло за рамки системы. Система не справлялась.
Дома я закрылся на все замки. Выдернул телефон из стены. Заклеил замочную скважину бумагой. Отключил свет.
Ночью кто-то позвонил в дверь.
Один раз. Чётко.
И тишина.
Сын проснулся. Подошёл ко мне. Его глаза были другие. Я увидел, что он дрожит. Он хотел что-то сказать.
И вдруг раздался второй звонок.
Точно такой же.
Я прижал сына к себе. Он не плакал. Только выдохнул:
Папа… это не я.
Я встал. Подошёл к двери. В глазок никого.
Но я знал. Оно уже не стоит снаружи.
Оно пробует зайти изнутри.
На следующее утро я проснулся в полном молчании.
Не от звуков от их отсутствия.
Казалось, Москва замерла. Не было ни шагов в коридоре, ни гула машин, ни щёлканья дверей. Даже радиоприёмник у Григорьева, тот самый, что гремел каждое утро с восьми часов молчал.
Я прошёл по квартире. Ирина спала. Сын тоже. Но у обоих на лицах напряжение. Словно они чувствовали то же, что и я, но боялись произнести.
Я спустился во двор. Ни души. Даже бабка с ведром, которая мыла лестницу каждое утро, исчезла. На месте только её резиновые перчатки, аккуратно сложенные на бетонной плите.
В отделе связи мне сообщили, что произошёл сбой вещания в радиусе двух километров. Вышли из строя антенны, перегорели кабели. Случайность. Авария. Но я видел лицо дежурного. Он не верил в случайность. Он боялся.
Я вернулся домой ближе к полудню. Ирина стояла у окна, курила. Она редко курила.
Что случилось? спросил я.
Ты когда ушёл утром… начала она, не оборачиваясь, я слышала, как ты позвонил в дверь. А ты уже был на улице.
Я застыл.
Что ты хочешь сказать?
Кто-то... с твоим голосом. Сказал: «Открой, я забыл ключи». Очень вежливо. Только он не постучал, не глянул в глазок. Просто стоял за дверью.
Я подошёл к глазку. Пусто.
Но на стекле отпечаток ладони. Человеческой. Слишком ровный. Слишком… чужой.
В тот же вечер я связался с Гревом напрямую, через внутреннюю линию. Он согласился на встречу, но не в институте. В парке, у Чистых прудов. Время двадцать один час ровно. Без сопровождения. Без наблюдения.
Я пришёл заранее. Стоял у воды. Ветер шевелил камыши, воздух пах водорослями и ржавчиной.
Грев появился внезапно. Не подошёл, а будто вырос из темноты. Лицо мёртвое, губы сухие, взгляд стеклянный.
Оно активизировалось, сказал он. Вы правы, майор. Объект вышел за периметр. Он уже учится жить в городе.
Чему учится?
Быть нами.
Он протянул мне свёрнутую карту. На ней несколько адресов в пределах Московской кольцевой автодороги. Пятиэтажки. Подвалы. Промзоны. Вроде бы обычные места. Но на каждом фиксировались отклонения: повторяющиеся движения жильцов, замедление времени, исчезновение отражений.
В одной квартире, сказал он, женщина семьдесят два раза подряд выходит к почтовому ящику и возвращается. Один в один. Даже спотыкается одинаково. А когда с ней поговорили сказала, что делала это всего дважды.
Я молчал.
Он продолжил:
Это тесты. Тренировки. Они создают пробные модели. Прокатывают в реальности. А потом заменяют.
Сколько уже заменили?
Он не ответил.
Я пошёл по следу. Первый адрес Электрозаводская улица. Дом старый, сталинский. Второй этаж. Квартира с выбитой дверью. Внутри стол, на нём двадцать три одинаковые чашки. В каждой чай с долькой лимона. Пепел от папирос в точках симметрии. Всё будто прожито двадцать три раза. Один и тот же вечер.
Я выключил камеру на штативе. Забрал плёнку. Вышел.
На лестничной площадке стояли трое. Мужчина, женщина и подросток. Каждый с такой же чашкой в руках.
Они молчали. И смотрели на меня.
И улыбались одинаково.
Я не стал вызывать опергруппу. Бесполезно. Это уже не формат угрозы. Это что-то другое. Незаметное, системное. Я понимал: мы не в начале. Мы в середине. И скоро наступит фаза «обратной замены».
Дома я закрыл все замки. Выдернул провод стационарного телефона. Положил пистолет на тумбочку. Включил магнитофон старый, бытовой, «Весна». Проверил ленту. Чистая. Пустая.
И тогда Ирина сказала:
Владимир… только что приходил твой отец. Он был на пороге. Говорил, что ты звонил ему утром. Сказал, что хочешь поговорить.
Я застыл.
Я не звонил.
Через час я был в Алтуфьево. Квартира, где жила моя мать Анна Егоровна, и отец. Дверь открыла она. В халате. Уставшая.
Что ты… почему ты ночью?.. начала она.
Он здесь? перебил я.
Она кивнула.
Я вошёл. На кухне, спиной ко мне, стоял отец. В той же куртке, в которой я видел его в последний раз.
Я сказал:
Остановись.
Он медленно повернулся.
Лицо моё.
Почти моё.
И он улыбнулся.
Поздно.
Я застыл на пороге кухни. Он или то, что приняло облик моего отца смотрел прямо в глаза. Улыбка была человеческой, но взгляд… без глубины. Как зеркало, за которым ничего нет.
Где отец? спросил я.
Он не ответил. Только медленно опустил руки на стол. Движения точные, почти театральные. Как в отработанной репетиции.
Где настоящий отец?! повторил я громче.
Анна Егоровна стояла в коридоре. Молча. Лицо серое. Губы плотно сжаты.
Он ушёл, сказал тот, кто был в теле моего отца. Голос в точности. Интонации. Темп. Даже дыхание между словами.
Я шагнул ближе.
Зачем ты пришёл сюда?
Он не шелохнулся.
Я не пришёл. Я остался.
Пальцы были на предохранителе. Я мог бы достать пистолет и выстрелить. Но он, кажется, ждал этого. Смотрел, как будто рассчитывал время не для уклонения, а для подражания. Ему важно было повторить всё до последнего.
Ты не сможешь быть им, сказал я. Он не боялся.
Я не должен быть. Я просто продолжаю.
И в этот момент я увидел: под его ногами лужа. Не крови. Не воды. Жидкость густая, серая, как отработанное машинное масло. Она вытекала из штанов, из рукавов. Словно тело текло.
Я вытащил пистолет.
Ложись! крикнул я матери. Ложись на пол!
Она упала мгновенно. Я выстрелил.
Пуля вошла точно между глаз. Лицо разлетелось, как хрупкая маска. Но под ней не было ни костей, ни мяса только вязкая масса. Она зашипела, как смола на костре. Существо рухнуло на колени, забилось в конвульсиях. И исчезло.
Не испарилось. Не растворилось. Именно исчезло.
Как плохая копия, вырезанная из фильма.
Анна Егоровна сидела у стены, прижимала к груди крестик.
Это был не он, сказала она.
Я знаю.
Но вчера был.
Я обернулся.
Что?
Он приходил вчера. Настоящий. Обнял. Сказал: «Если придёт кто-то, похожий на меня, не открывай». Я подумала, ты…
Она не договорила.
Утром я связался с отделом. Офицер на проводе подтвердил: трупа не найдено. На месте только плёнка, как после сгорания фотобумаги. Аппарат зафиксировал перегрузку магнитного поля на площади в три метра.
Синицын не стал спрашивать подробностей. Только произнёс:
Считай, что приказ не отдавался. Ты больше не в деле, Серёгин.
Но я уже знал: дело продолжает меня.
Я решил проверить все адреса, что дал Горев. Системно, один за другим. Перемещался по городу как по минному полю наблюдая, фиксируя, выискивая повторения.
В районе Хорошёво-Мнёвники я увидел мужчину, который шёл по улице и каждые пятнадцать шагов доставал из кармана газету. Всегда одну и ту же. Газета старая, от восемнадцатого июня тысяча девятьсот восемьдесят второго года. Заголовок: «Интенсивный рост урожая картофеля». Я заснял его. Отмотал запись и понял, что каждая его траектория повторялась. Даже голубь, который садился на провод, делал это синхронно.
Я подошёл ближе.
Зачем ты это делаешь? спросил я.
Он посмотрел на меня.
Я не делаю. Я наблюдаю.
За чем?
За тем, как ты будешь реагировать.
Я ушёл, не оборачиваясь. Эта копия не была агрессивной. Но и не пассивной. Она не копировала. Она изучала реакцию. И значит они адаптировались.
Всё, что мы считали подменой, на деле было только подготовкой.
Основной этап ещё не начался.
Следующей точкой стал архив Главного управления.
Я вернулся туда без допуска, без вызова. Просто прошёл мимо дежурного, сказал: «Серёгин. От Синицына». У них не принято спрашивать второй раз.
Я знал, что в глубине подвала, на уровне минус три, хранились дела, которые никто не запрашивал годами. Так называемые «инертные тома». Бумажные, выцветшие, с записями, сделанными в другой стране и в другой системе.
Меня интересовал только один: «Проект Альфа. Объект ноль один три. Установочное наблюдение».
Файл был на бумаге, в серой картонной обложке, с резинкой. Без печатей. Только гриф: «Хранить бессрочно. Без цифровизации».
Я прочёл первый лист.
«Год тысяча девятьсот пятьдесят восьмой. Район Кустанайская область. Вскрытие шахты неизвестного происхождения. Обнаружено тело человека, идентифицированного как прапорщик Соловьёв Павел Васильевич. Причина смерти полная остановка тканей при сохранении биотока. В глазах отражение собственного лица».
Дальше сухой рапорт:
«Поведение трупа нестабильное. При каждом повторном вскрытии иные физиологические показатели. Иные следы жизни. Как будто тело само адаптируется под наблюдателя».
Я пролистал вперёд.
Один абзац был выделен от руки:
«Подозреваем, что объект не копирует внешнее. Он копирует сознание. На уровне того, кто смотрит. И если долго смотреть сознание забывает, что было первым».
Я вышел из архива и сразу же почувствовал за мной следят. Не по шагам. По зеркалам. В каждом отражении я ловил чужое движение. Вовремя остановленное. Почти слитое с моим.
До квартиры я добрался пешком. Ни с кем не разговаривал. Не смотрел в глаза. На лестнице никто не стоял. В квартире порядок.
Но зеркало в ванной было повернуто немного иначе.
Я точно его не трогал.
Поздно вечером я набрал Синицына. Он не ответил.
Через десять минут сам перезвонил. Голос глухой, усталый.
Не звони сюда больше, Владимир. Здесь уже всё не наше.
Они у вас?
Да.
Пауза.
Уходи. Найди точку входа. Старую. Там, где было впервые. Может быть, ты сможешь это оборвать.
Где это было?
Не Кустанай. Гораздо ближе.
И он бросил трубку.
Я достал карту. Все координаты, которые всплывали в расследовании, сводились к одному участку южнее Сергиева Посада, лесной массив между старой стройкой и расселённым посёлком.
Место официально числилось как «территория под рекультивацию».
На деле ничейная зона.
Я выехал туда утром.
Лес был тихим. Машину оставил у шлагбаума. Дальше пешком.
Через сорок минут ходьбы начался странный участок: деревья росли ровными рядами, под прямым углом. Земля сухая, без следов животных. Птиц не было.
В центре бетонная плита. Старая. Без обозначений. Но по краям следы сварки. Как будто под ней было что-то запечатано.
Я начал обход. Нашёл старую лестницу, ведущую вниз. Металлический люк сорван. Спустился.
Внизу тоннель.
Старый. Заброшенный. Но свет включался сам, секция за секцией. Я шёл он включался. Я останавливался он гас.
Словно кто-то ждал.
В глубине тоннеля я услышал звук. Металлический скрежет. Затем шаги. Один. Два. Потом тишина.
Я достал пистолет.
Дальше развилка.
Слева знак, выцарапанный на стене: спираль с точкой.
Справа зеркало. Прямо вмонтированное в бетон. Я подошёл.
И увидел отражение.
Своё.
Но оно не повторяло мои движения.
Оно уже шло навстречу.
Я застыл перед зеркалом.
Отражение стояло в полной тишине. Оно не двигалось. Не копировало моих движений. Только смотрело. Слишком прямо. Слишком уверенно.
Я поднял руку.
Оно нет.
Я шагнул влево.
Оно остался на месте.
Это был не я.
Это было нечто, что больше не нуждалось в копировании. Оно запомнило достаточно. Оно решило быть мной без согласия.
Я сделал шаг ближе. Стекло затуманилось. Но фигура осталась чёткой.
Я услышал голос. Свой.
Зачем ты сопротивляешься?
Я не отвечал.
Всё равно всё, что ты есть это повтор. Приказы. Паттерны. Слова. Я делаю это лучше. Спокойнее. Без страха.
Я направил пистолет на зеркало.
Последний шанс. Исчезни.
Я не исчезаю. Я наследую.
Я выстрелил.
Стекло не разбилось. Только треснуло. Внутри будто волна по воде. И отражение двинулось.
Шагнуло наружу.
Не сквозь зеркало. А прямо из воздуха.
Теперь оно стояло рядом. Абсолютная копия. Даже запах. Даже след от зажигалки на пальце. Даже старый, еле заметный шрам на левой щеке.
Я видел, как оно дышит. Как будто наигранно.
Ты не первый, сказал он.
А ты не настоящий.
И ты нет.
Он ударил первым. Плавно. Чётко. Как я сам когда-то, на тренировках. Я отклонился, выстрелил в упор попадание в плечо. Но вместо крови тёмная, густая жидкость. Не кровь. Не смола. Что-то между.
Он не отреагировал. Только шагнул снова.
В ближнем бою он действовал идеально. Я знал каждое его движение потому что знал свои. Но он был быстрее. Не уставал. Не дышал.
Я сделал единственное возможное: нарушил ритм. Ударил не туда, куда нужно. Не тогда, когда логично. Я прыгнул в сторону, сломал фонарь, отключил свет.
В темноте он терялся. Логика рушилась. Копия не знала, что делать, когда рушился шаблон.
Я шепнул:
Ты не можешь быть мной. Я хаос.
И ударил сзади.
Он упал. Зашипел. Исчезал не сразу как испаряющаяся жидкость. Плавно. Тело потрескалось. Лицо деформировалось. Последнее, что осталось мои глаза.
Они смотрели с сожалением.
Как будто проигравший знал, что проиграл из-за человечности, которой у него не было.
Я вышел из тоннеля на рассвете.
Свет был тусклым, но настоящим. Небо серым, но живым. Шум леса не идеальным, но природным.
Я знал это не победа.
Это отсрочка.
Если они смогли сделать меня, они смогут сделать любого.
Но я понял главное: копия не выдерживает ошибки. Она не умеет в импульс. Не умеет в нелогичность.
Там, где я человек, она алгоритм.
Пока я не предсказуем, я живой.
Пока я ошибаюсь я настоящий.
Я вернулся в Москву.
Прошёл в Главное управление. Синицын был на месте. Лицо серое, но своё. Глаза живые. Седина на месте.
Закончил? спросил он.
Нет. Отложил.
Он кивнул.
Знаешь, что самое страшное?
Что?
Что, возможно, ты теперь единственный, кто помнит, как должно быть по-настоящему.
Я ничего не ответил.
Потому что это был не вопрос.
Доклад я никому не передал.
Синицын исчез на следующий день. Из кабинета, из системы, из памяти сотрудников. В документах «командирован». В устах тишина. Я позвонил на домашний: длинные гудки. Никто не знал, кто такой Синицын. Даже в отделе кадров.
Я понял я остался один.
Вечером я пришёл к Анне Егоровне. Мама встретила меня, как всегда в халате, с зачесанными назад волосами, со сдержанной тревогой в глазах.
Владимир… Ты с тех пор не звонил. Всё ли в порядке?
Я кивнул. Но не стал говорить, что отец всё-таки погиб. Настоящий. Я знал она уже чувствовала. И если бы я произнёс вслух, стало бы хуже.
Ты останешься на ночь? спросила она.
Я кивнул снова.
Мы пили крепкий чёрный чай, заваренный в эмалированном чайнике. На подоконнике старая радиоточка, оттуда шёл глухой голос диктора. Впервые за последние дни всё казалось реальным.
Пока я не заметил фотографию.
На стене, в рамке. Наш семейный снимок я, отец, Анна Егоровна.
Только я был не я.
Выражение лица другое. Челюсть жёстче. Взгляд пустой.
Я встал и снял фотографию со стены. Перевернул.
На обороте надпись: «Новосибирск, лето. Ты уже почти готов».
Мама посмотрела на меня.
Что такое?
Где ты взяла эту фотографию?
Да это… ты сам вешал. Год назад. Или больше.
Я опустил рамку.
Не год. Не я.
На следующее утро я вернулся в Москву. В нашу квартиру на Малой Ботанической. Ирина открыла дверь сонная, босиком, в халате.
Ты пропал. Я думала, ты уехал.
Так и было.
Сын подбежал, обнял за талию. Живой. Настоящий. Я почувствовал, что живу в правильном времени. Пока.
Но дома было не то. В мелочах. Газета, сложенная не моими руками. Книга, которую я не читал, но в ней закладка. Пачка сигарет, другая марка. Я не курю с прошлого года.
Я не стал задавать вопросов.
Я просто всё убрал. И вымыл руки.
Ночью я проснулся. Шорох на кухне. Тихий.
Я встал. Пошёл без света. За углом никого.
Но на столе лист бумаги.
Строго вырезанный. Без надписей. Только печать в левом углу: «Гриф один. Объект тринадцать. Режим ПРИСУТСТВИЕ»
Подпись была моей рукой.
Только я этого не писал.
С тех пор я живу в системе двойного наблюдения. Я сам веду учёт. За собой. За окружающими. За отражениями. За деталями, которые никогда бы не мог забыть, но почему-то забываю.
Комитет молчит.
Центр как будто свернулся.
Но я знаю, что всё продолжается.
Периодически я получаю письма без конвертов. Бумага чуть влажная, с запахом пыли. Внутри фразы, похожие на команды, но написанные от руки. Иногда старым почерком отца.
Одна из последних записок:
«Ты начал ещё в Саяне. Там, где первый из них решил не подражать, а верить. С этого всё и пошло. Они не имитируют. Они строят».
Иногда я вижу тех, кто вернулся.
На Лубянке, у остановки.
В очереди в гастроном.
В проходной старого НИИ.
Они узнают меня.
И делают вид, что не узнали.
И я делаю так же.
Потому что, если один из нас нарушит дистанцию всё начнётся снова. С первого объекта. С зеркала.
А пока я живу.
Пью чай. Читаю газеты. Смотрю на сына. Слушаю, как Ирина ворчит, когда в ванной капает кран. Всё как всегда.
И только по ночам я смотрю в отражение и произношу:
Повтори это.
И если отражение делает хоть что-то не так
я знаю: я всё ещё настоящий.