— Елена, сколько можно пялиться на эти угли? — Михаил сжал руку девушки, голос сорвался от нетерпения. — Уходить надо! Мало ли, немцы наведаются обратно...
Девушка повернулась. Лицо, залитое слезами, исказила немая злоба, глаза прищурились до щелочек.
Михаил понял мгновенно: спорить с Еленой было и раньше безнадежным делом, а сейчас, после увиденного, — и подавно.
Он не мог даже представить, что происходило в ее душе, когда взору открылась дымящаяся пустошь на месте родной деревни, груда черных, еще теплых головешек там, где стоял ее дом.
Когда грянула война, Елена гостила в сибирской глубинке у родителей своего жениха.
Весть о том, что фронт катится к ее родному селу, заставила сорваться в путь немедля, но она опоздала... опоздала навсегда.
— Посмотрела? Хватит, — голос Михаила смягчился, он снова взял ее руку, стараясь быть бережным. — Поедем отсюда, прочь из этого ада.
Елена медленно, но неумолимо отвела его руку. Шепот прозвучал тихо, но с ледяной четкостью:
— Езжай один.
— Лена! Леночка, что ты несешь? — Михаил побледнел.
— Я остаюсь, — твердо бросила она и шагнула к знакомому, покосившемуся забору.
Здесь был когда-то родительский дом. Елена прищурилась: в косых лучах заката что-то сверкнуло, ослепив ее.
Она наклонилась, осторожно разгребла рукой теплую, пахнущую гарью землю. Пальцы наткнулись на металл, который не смог уничтожить огонь.
Орден. Она узнала его сразу же. Он был отцовский, снайпера с Финской войны.
— Лена, ты серьезно? Останешься? — голос Михаила дрогнул. — Одумайся, ради Бога!
— Уезжай, Миша. Решение принято.
— И куда?! На фронт? Воевать? — в его глазах вспыхнула тревога и гнев. — Ты хоть представляешь, чем там таких, как ты, могут заставить заниматься?!
— Представляю, — ответила она, не отрывая взгляда от ордена, лежащего на ладони. — Мстить.
*****
Через полгода эшелон с новобранцами увозил Елену Громову на передовую. В ее документах значилось: "Снайпер".
На одной из долгих стоянок к ней привязался сержант Курочкин. От него разило перегаром, а нагловатая ухмылка не сходила с лица.
— И зачем тебе, красавица, на эту мясорубку? Санитарочкой едешь? — он похабно подмигнул ей. — Санитарочек мы тут уважаем, очень даже…
Девушка сначала побелела, как мел, потом густая краска залила ее щеки. Глаза стали узкими, острыми.
— На фронте встретимся, сержант. Там и узнаешь, кто я.
*****
Судьба свела Елену и Курочкина в одном полку. К удивлению многих, сержант начал ухаживать за молчаливой снайпершей с ледяным взглядом.
И, к еще большему удивлению, она ответила ему взаимностью. Недолгая иллюзия тепла в аду войны.
"Любовь" длилась до тех пор, пока не прибыла новая санитарка, румяная и звонкая.
Курочкин переметнулся к ней с циничной легкостью. В Елене кипела не злость даже, а нечто чернее, глубже.
Она крепко сжимала зубы. Она знала: война длинная, и час расплаты придет. Он обязан был прийти.
Это случилось в пекле контратаки. Грохот, дым, крики. В развалинах сарая оказались только трое: она, он и немец, засевший за грудой кирпичей.
Курочкин, прижатый огнем, увидел ее. Увидел, как Елена, затаившись в тени, подняла карабин.
Увидел ее взгляд – тот самый, леденящий, без единой искры человеческого. Он протянул руку, что-то хрипло крикнул.
Она видела его испуганное лицо. Видела немца, целившегося в спину сержанта. Единственное движение – едва заметный сдвиг ствола.
Мишень сменилась. Раздался ее выстрел – точный, безошибочный, а потом еще один.
Сначала рухнул немец рухнул, а следом за ним - Курочкин. Елена отползла назад, в клубы дыма, растворяясь в хаосе боя.
Ее шепот был тише скрежета разбитого кирпича под коленом:
— Война все спишет.
Эшелон, увозящий пополнение дальше, на запад, гудел в ночи. Елена Громова сидела у вагонного окна, ее пальцы крепко сжимали холодный металл отцовского ордена.
Впереди были новые рубежи, новые мишени и долгий счет мести...