На кухне пахнет жареным луком и чем-то безвозвратно уходящим. Мать
накрывает на стол с преувеличенной аккуратностью — будто если расставит
тарелки идеально ровно, то и дочь не уедет.
— Съешь ещё котлет, — говорит она, хотя Аня уже наелась. — В Питере, говорят, кормят как в тюрьме.
— Мам, я же в университет, не в зону еду, — Аня закатывает глаза, но тарелка всё равно пополняется.
Отец молча режет хлеб. Нож скрипит по доске. Аня складывает вещи в треснувший чемодан на колёсиках. Тётя Люда подарила его на выпускной — «чтобы далеко укатила». Мать заглядывает в комнату:
— Возьми грелку. И шерстяные носки. Там же болота, сырость…
— Мам, XXI век на дворе, там батареи есть!
— А вдруг отопление отключат? — шепчет мать, как будто признаётся в чём-то постыдном.
Отец стоит в дверях, руки в карманах:
— Документы не забыла? Паспорт, аттестат?
— Всё тут.
— Смотри не потеряй. Без бумажки ты… — начинает он, но обрывает фразу.
Утро. Туман, как молоко, заливает улицу. Чемодан стучит по щербатым плитам.
Мать вдруг хватает Аню за руку:
— Ты всегда можешь вернуться. Понимаешь? Всегда.
Аня кивает, но знает — не вернётся. Не так, как они ждут. Отец подаёт чемодан в багажник автобуса. Его пальцы на секунду задерживаются на ручке — будто хочет отдать её обратно.
— Звони, — говорит он вместо «прощай».
Автобус трогается. Аня прилипает лбом к стеклу. Мать машет платком, как в старом кино. Отец стоит неподвижно — сжатый кулак у сердца. За поворотом их фигуры растворяются в тумане. Аня выдыхает. В кармане — 35 тысяч рублей от отца (половина его зарплаты) и записка: «На чёрный день. Не транжирь»...