Тысяча оранжов

Почему мир стал оранжевым

«Заурядные души, не обманываясь насчет собственной заурядности, безбоязненно утверждают свое право на нее и навязывают ее всем и всюду».

Ортега -и- Гассет

Почему раньше была толпа коммунистов светлого будущего, а сегодня толпа оранжистов, желающих кружевные трусики.

Это при том, что 19 и, особенно 20 век, были красными.

В чем тут дело? Почему напротив многотысячной толпы демократов, либералов, — такая жалкая кучка странных патриотов (рядом с не менее жалкой кучкой с красными знаменами). Куда делись пролетарии гегемоны? Что сделалось с красной диктатурой?

Мир стал относительно сыт и развит, за исключением самой недоразвитой периферии — по мнению адептов «князя мира сего» — финансистов, мировых банкиров, неоконов.

Два века назад люди боролись за свободу. Да, это так: за гражданскую свободу, за внутреннее раскрепощение — за отмену сословной системы, за отмену каст.

Дело в том, что традиционный мир, мир консервативных народов всю свою историю разделял людей на достойных, то есть брахманов, аристократию, дворян и прочих недостойных людей, шудр, рабов и тп. Даже европейские сервы не хуже индусов шудр знали свое место — даже не надо указывать: не могли поднять головы. «Дворянин не примет вызова от собаки!».

Когда Людовик 16 созвал Генеральные Штаты Франции, буржуа, третье сословие — богатые парижские дельцы занимали места в зале заседаний пугливо, осторожно. Их одежда не была вызывающей, пестрой (как сегодня наряды нуворишей). Если ты рожден в простой семье (крестьян, шудр, мещан, пролетариев), ты изначально носишь в себе печать ничтожества, — таковы правила вековой традиции — люди сами ходят и носят в себе отрицательный заряд и спертый запах. Законы традиции, между прочим, и сейчас работают. Где-то открыто, а где то остались, проявляются в виде расизма, шовинизма, ксенофобии — в виде родимых пятен вечной человеческой иерархии. Таковы правила. Люди, человеческое общество соблюдали иерархию от зарождения. Кто-то должен быть выше, а кто то ниже.

Долой сословия!

Потому первой революционной целью было снятия печати прокаженных.

Люди придумали гражданство. При республике все якобы равны. Да здравствует республика! Сословия (касты) на свалку. (Французы в это поверили после своей революции (заставили других верить на штыках Наполеона). Во всех демократических декларациях, исключительно во всех первых декларация отмечается, что люди равны от рождения.

Успокоились ли на этом люди?

Нет.

Самые ревнивые граждане пошли на завоевание остального старого мира (под знаменами Наполеона, как я уже сказал. Там же, в наполеоновской армии появился солдат по фамилии Шовен — ветеран и полное ничтожество, как и все шовинисты мира впрочем. Ничтожество Шовен не дал новую касту избранных, но шовинизм обозначил превосходство всех целеустремленных белых колонизаторов, особенно в недоразвитых районах земли, где коммерсанты искали выгоду у туземцев. Они выпячивали цивилизационное превосходство путешественников — конкистадоров по всему свету).

К 19 веку все мигранты, больше всего внутренние, то есть внутри своего государства, разделились на фабрикантов и рабочих.

И фабриканты и рабочие формально были равны, как дети или продукты прошлых революций.

Но юристы профессионалы придумали новое неравенство. Попавшие в наем, продающие свою рабочую силу, делали это отныне добровольно, значит соглашались на условия фабрикантов.

Так массовое унижение сословного прошлого переросло в коллективное самолюбие (пока в торжественном виде солидарности). Сословное различение превратилось классовое противоречие между трудом и присвоением, между рабочим трудом капиталом — по меткому замечанию Карла Маркса.

Но чем был недоволен рабочий класс?

Что ему дают мало денег? Что хозяин-фабрикант прикарманивает прибыль?

Так это же его фабрика. Получающий плату рабочий уже имел инстинкт частной собственности, как и его хозяин, умеющий приращивать свою прибыль, увеличивая эксплуатацию.

И рабочий и фабрикант вылезли из одного места, слеплены были из одного теста. Кому-то повезло, он собрал капитал, а кто-то просто задержался в деревенском доме отца -поздно перебрался в город, тот пошел в наем. Это все было враньем, что «пролетарию нечего терять». Молодой Маркс придумал Манифест под впечатлением европейской революции 48 года. В момент конфликта двух субъектов дерьма, одному на самом деле нечего терять — он все как бы пропил в ближайшей пивнушке (жить нужно в кайф — либералы всегда это проповедуют).

Что у обоих субъектов дерьма были частнособственнические инстинкты, как показали все последующие события. Особенно когда задушили Баварскую республику и Венгерскую республику в 1918 году. Затем произошла гибель республиканской Испании в 1939.

И немецкий фрайкор и испанские фалангисты — это все бывшие крестьяне — собственники (под шапкой «граждане», ведь все граждане равны перед законом). Им было чихать на классовые противоречия Карла Маркса. Они выступали за порядок и частную собственность. (Собственно и торжество сталинской клики в России, что русская община не знала частной собственности, только училась жить по закону: на самом деле созревал гибрид — это мое, а это твое, но по евразийским законам. Госсобственность в виде квартиры из домашней мебели с одеждой были достойной альтернативой крестьянской избе, плуга и «разбитого корыта». Сталин так одолел марксистов, назвал свою борьбу за власть не менее «классовой борьбой, усиливающейся по мере движения к социализму». В СССР консерватизм побил марксистов лицемерно, их же оружием революционеров, с опорой на русский народ и традиции).

Хотя сословное унижение или, наоборот, презрение было массовым чувством.

Оно стало триггером для республики и свободных граждан.

Это было спящее самолюбие. Пока спящее. Когда надо, самолюбие просыпалось (и сегодня просыпается). Массы горожан проснулись от голода. Когда то они не имели самолюбия вообще. Для самолюбия нужно сознание. Хотя бы собственность, или инстинкт собственности. Они не были эгоистами.

Как видим, всякая разная аристократия, феодальная элита исчезли со сцены давно. В борьбу вступили две фракции консервативного прошлого.

Когда две новые фракции дрались между собой в Европе, Карл Маркс придумал классовую борьбу. Классовая борьба убирает сословное унижение и презрение как некий консервативный пережиток — на сцену выходят два новых борца из одного здания (сословия). Это никто не сможет отрицать (В этот самый момент появляется на сцене то самое оранжевое дерьмо, оно же массовое самолюбие 21 века, которое в веке 20 было закрашено красным. Оранжевое и красное — это почти одно и то же. Современное дерьмо оранжевое из-за новых обстоятельств. Но пока про это никто не знает. Не знают об это в первую очередь те две кучки патриотов и леваков, которые наблюдают за оранжевыми негодяями, почему оранжевая толпа на сегодня большая, а красная не очень, притом дряхлая, в основном из пенсионеров.

Классовая борьба была спящим самолюбием в коллективе из-за культурных рудиментов. Из-за воспитания.

Любое нарушение коллектива, получение отдельной комнаты, квартиры тут же разлагает коллектив. В отдельном помещении можно подвигаться как то иначе, подумать по другому. Прежде всего посмотреть на себя в зеркало, оценить возможности без смущения и трезво. Когда за тобой наблюдают, хочется двигаться, думать и смотреть в зеркало как все — чтобы не травили, не побили. Оттого классовая борьба — это борьба с субъектом, и препятствием на пути отдельности, но вначале борьба сообща против эксплуататоров, чтобы было веселее.

Наконец, построены роскошные города, появились широкие проспекты, большие дома с отдельными квартирами. Самолюбие перестало бояться, перестало быть массовым, классовым, самолюбием общежития — фаланги. Самолюбие разделилось на мелкие атомы самолюбия. Это самолюбие стало требовать… Да, кстати, что стали требовать новые демократы, они же старые — добрые мещане? Дайте больше мне денег!

Для чего тебе деньги, урод?

Чтобы почувствовать себя свободным!

Тебе недостаточно, что по Конституции все равны? Ты хочешь равности с олигархами? Для чего они провозглашали демократию? Чтобы ты был равным олигархам? Не бывать этому. Не бывать этому никогда.

Я вот думаю про дракона иногда. Про восточную притчу о драконе. Как молодой герой убивает тирана, проникает в тайную комнату — видит золото дракона. И у него вырастает хвост.

А не потому здесь правит дракон, или дракончик, что по иному жить не привыкли?

Ну, перестанет он драконить людей. Разведет демократию, социализм какой.

Тогда к нему придут не один будущий дракон, а тысяча будущих драконов — демократов, драконов — социалистов с раздраконенными амбициями и самолюбием.