Заметки отставного геодезиста.
Ровно 45 назад автору этих строк - тогда студенту геодезического института - довелось почти полгода практиковаться на заболоченных просторах Большеземельской тундры. Сей "мошкариный край" необъятно раскинулся на севере Европейской части (в то время еще СССР), где-то между Воркутой и Нарьян-Маром. База нашей полевой партии располагалась в городке Усинске, пребывавшем тогда в пубертатном периоде своего развития – дюжина лет от роду и дюжина новых зданий "во мху по колено".
А занесла меня в эти не столь отдаленные края не иначе, как сама Тихея–нелегкая - богиня случайности и судьбы. Вообще-то в вузе я числился по кафедре космической геодезии. Но дабы голова смогла освоить мудреную механику небесных сфер, потребны были базовые знания и навыки, кои добываются ручками-ножками на грешной земле. Не вдаваясь в технические детали нашей многотрудной деятельности, скажу лишь, что она немало способствовала освоению нефтяных и газовых месторождений этого медвежьего угла.
Тогда все еще только начиналось: бурились пробные скважины, прокладывались новые трассы, возводились первые поселения – тундра нехотя пробуждалась. Непрочный верхний слой грунта, как ножами, полосовали гусеницы тяжелых вездеходов. А стада оленей испуганно шарахались от грохота металла и рева моторов машин непрошеных пришельцев.
Наша славная бригада – "великолепная пятерка" и вездеход: двое специалистов-геодезистов, пара питерских работяг и бывалый водила полярной закалки. Северной ледовитой романтики посчастливилось нахлебаться по самые гланды. Ночи коротали под брезентовым кровом на моховой перине, сквозь которую просачивался дикий холод вечной мерзлоты. Обеды-ужины готовили на костре – благо дичи и рыбы в тех краях было навалом. Сами становились дичью для вездесущих и неотвязных полчищ мошкары. Солнце, не заходившее за горизонт круглые сутки, безбожно удлиняло рабочий день. Намаявшись за смену с нивелирами, теодолитами, рейками и проч., проваливались в глубокий сон под убаюкивающую иллюминацию полярного сияния.
И про "медвежий угол" сказано не для красного словца. Однажды проснувшись поутру, не досчитались ящика сгущенки из своих запасов: на земле валялись остатки ночного пиршества - куча пустых банок, раздавленных лапищами косолапого сладкоежки. К этому персонажу мы вернемся в самом конце. На весь полевой сезон устанавливался строгий сухой закон, в качестве исключения – лишь дни рождения. И вот что любопытно: и мерзли, и проваливались в болотную жижу, и тонули на переправах – за весь сезон никто ни разу не чихнул. Не зря поговаривают, мол, в тундре все стерильно.
Казалось бы, причем здесь театр? А просто в то время, пока мы "прохлаждались" по обе стороны Полярного круга, в жаркой июльской столице происходило нечто эпохальное. Ведь это был тот самый год – год Московской Олимпиады и погибели Владимира Высоцкого. Советский народ радовался успехам наших атлетов и скорбел об уходе в вечность всесоюзного хулигана и гения. В самый разгар Игр, Москва, на пару дней позабыв про высшие спортивные достижения, провожала в последний путь человека с гитарой. Объявления в витрине "Театра на Таганке" и пары некрологов в газетах было достаточно, чтобы сотни тысяч человек пришли проститься.
Мне доводилось бывать на спектаклях Высоцкого - не по билетам (их было не достать), а заработав входные контрамарки посредством погрузки декораций. Тогда театр уезжал на гастроли (помнится, в ГДР), а мы студентами устроились подрабатывать в качестве рабочих сцены. Закулисная кухня Мельпомены предстала перед нами и в блеске, и в нищете. Наблюдать за процессом рождения спектакля, укрывшись в где-нибудь в темном углу – это зрелище, скажу я вам… К слову, тогда же мне выпала почетная миссия пробежаться за "допингом" в ближайший гастроном. Как можно отказать, когда заслуженный артист просит! Ведь муза – существо капризное, а творческое вдохновение, как известно, само не приходит – его подпитывать надо…
Так вот за далью лет причудливо переплелись в памяти автора эти несовместимые понятия: тундра и театр.
А Мишка олимпийский улетел и не обещал скоро вернуться…