Серым осенним утром в поле чуть восточнее Днепра стоял в боевом построении тысячный отряд. Солдаты предвкушали новый поход с тем же чувством, с которым волчья стая предвкушает новую загонную охоту. Желанную, хоть для некоторых и последнюю.
Спокойные и сконцентрированные, на отъевшихся за лето жеребцах, с еще полными сумками пороха и непомятыми доспехами они были сжатой тугой пружиной, готовой распрямиться со страшной силой - туда, на восток, откуда уже ушло солнце, где темнел жидкий лес. Где ждали ненамятые бока старых знакомых Куракина, Пожарского, Лыкова, бегущие дворянские сотни, неповоротливые стрельцы и несожженные еще деревни и города. Тысячи верст бесконечной лихой атаки, стихии истинного шляхтича, с головой выдававшей его истинную, хоть и позабытую степную родословную.
Решение о походе сейм принял еще в июне 1616, месяцем позже о нем объявили полковнику и ветеранам. Еще месяц полковник и офицеры пытались отспорить у любимой республики приличное жалование, но не преуспели. Любить родину им традиционно предлагалось за амнистию и долю в добыче. Порой Ходкевич был ну очень прижимист и злопамятен. Но даже на таких условиях добровольцев пришло столько, что половину пришлось развернуть, а шляхтичам из смоленского гарнизона и вовсе запретили выходить за стены под страхом казни. Слишком многие хотели сменить странную войну с армией князя Хованского (сменил Черкасского в 1615) на лихой набег.
Никто не знал, куда они пойдут. Полковник всегда молчал о планах, и старые соратники привыкли к его маниакальной мнительности. Не раз и не два она выручала в русских снегах, когда отряд, который ждали у Углича, шел к Торжку. Когда многоумные бояре собирали рать под Костромой, поверив пойманному лазутчику, и на неделю опаздывали к пепелищу очередного Данилова или Шуи. Эта способность запутывать русских воевод была во многом завязана на прошлом опыте. Под стягом Дмитрия полковник досконально выучил все эти непереводимые с его латиницы названия русских городов, лесные дороги и даже большинство противников. Именно поэтому никто из коронных командиров так и не смог повторить его походов.
Десять хоругвей построились во фронт и терпеливо ждали. Полковнику нездоровилось, но он старался не подавать виду. Лихо, как молодой, он запрыгнул на коня и, слегка скривившись, выровнялся. Конь шагом пошел вдоль шеренги. На середине пути всадник неловка переломился, осел и сполз с конского бока. Ординарцы подхватили командира и аккуратно уложили его на подстеленную попону, но помочь уже не могли.
Что пронеслось перед его глазами в те мгновения?
Голос матери, напевавшей при лучине любимую польскую колыбельную про серых котят…
Голос отца, непреклонно вдалбливавший и всё же вдолбивший в его упрямую голову такую неинтересную любому ребенку и такую нужную в приличном обществе латынь anno domini...
Забавы с братьями, бескрайние неспокойные леса у границы поместья, беззащитные деревушки и задиристые соседи. Троих братьев он уже схоронил. Младших, привыкших идти туда, куда он смотрел, и не сомневаться. Миколай, первым ушедший на русскую войну, до сих пор в плену в крепкостенном Нижнем Новгороде. Семь долгих лет он герой, полковник, гордость семьи, так и не смог выручить, выменять, спасти братишку, с которым когда-то гонял воробьев и соседских мальчишек...
Первая кровь на клинке в лихой атаке в чужой невероятной степи, где людская река шла бок о бок с великим Дунаем, где он и принял свою странную судьбу не то казака-атамана, не то шляхтича-полковника…
Крепкие стены так и не взятой Троицы, а до того Рязани, Ярославля, Владимира, неспасенный Ипатьев и брошенный Суздаль. Тот самый обоз, который он так и не провез в Тушино, проклятый Медвежий Брод, который всё ищут историки в ближнем Подмосковье и последний бесславный бой у Пчельни. Не взятый Брянск, недожженый Ржев. Длинный, слишком длинный список не побед для Александра. Не такого великого, как эллинский тёзка.
Мог ли он сделать больше, прийти раньше, спасти, одолеть…
Вспоминал ли он чьи-то огромные любящие или ненавидящие глаза? Что ждали его в простившей родине или провожали взглядом с пожаров русских деревень, сквозь зубы повторяя старую присказку – отольются кошке мышкины слезки, Господь взыщет.
Взыскал, оборвал путь на взлете.
А может ничего этого и не было.
Просто боль в левом боку, головокружение, резкий запах конского пота, черная чавкающая земля у лица и оглушительная тишина, которой не будет ни меры, ни продолжения.
Смерть – одна из тех тайн, которую Господь судил познавать в одиночестве и исключительно на практике. Александр Иосиф встретил свою так же, как и жил – в походе, с товарищами по оружию.
Неплохо для воина.
Весть об этом почти синхронно полетела в обе столицы. Они сохранили даже точную дату смерти Александра Лисовского – 1 октября 1616 года. Уже 9 октября делегация лисовчиков принесла скорбную весть гетману Яну Каролю Ходкевичу. Сохранился его официальный ответ. «Весть о смерти столь великого и достойного в Речи Посполитой человека, пана полковника ваших милостей опечалила меня… деяния его под командованием моим столь крепко между нами дружеский союз учинили, что как при жизни его поступки мне были великою радостью, так и смерть великую печаль причинила».
Пометки на полях.
Куда больше меня впечатлили строки из письма жене, написанного также по горячим следам 10 октября 1616. В нем гетман без оглядок на мнение «братьев и панства» вполне искренне пишет: «Едва вернулся домой, как весьма недобрые вести с украины застал. Лисовский, бедняга, умер. Войско назад попятилось и в двух милях от границ стало, куда ныне посылаю, а также королю о том весть шлю. Сколь удивительно мне смерть того человека все планы смешала и что ныне делать и сам не знаю».
С одной стороны в нем чванливый гетман уже не рассказывает о крепкой дружбе, которой не было, с другой признает важность Лисовского для дела воцарения Владислава.
Есть даже версия об отравлении полковника русскими агентами, но внятных доказательств нет.
Конец пометок на полях.
Чуть позже об этой смерти узнали в Москве. Грамота царя Михаила Романова братии Троице-Сергиева монастыря даже не пытается скрыть злорадства «как будет от Стародуба двадцать верст, и Лисовскому учинилась смерть вскоре, спал с коня и издох». Летописец в Москве тоже не церемонился «приде бо вь Камарицкую волость и внезапу спаде съ коня и свою окоянную душу испроверже». Не любили полковника русские монахи. Было за что.
Могила Лисовского не сохранилась, что еще раз намекает на отсутствие значимого почтения со стороны власть предержащих Речи Посполитой. Яна Сапегу и Рожновского хоронили куда пафоснее.
Дальнейшая судьба лисовчиков также стала бледной тенью подвигов под командованием Александра Иосифа. В 1616-17 они сподобились на турпоход к Курску, но никого там особо не впечатлили. В 1617-18, усиленные казачьими хоругвями, лисовчики во главе с Станиславом Чаплинским атаковали Москву с юго-запада, но дошли лишь до Калуги, где их без особых шансов одолели казачьи сотни другого военного гения Смуты Дмитрия Пожарского. О его подвигах в 1618 пишут сильно меньше, чем про 1612, но, как по мне, зря. Именно он на личном авторитете и харизме превратил нелояльных казаков в пятитысячную армию, разбившую у стен Калуги Чаплинского, пробившую разбитым армиям Лыкова и Черкасского дорогу из окружения под Можайском и ставшую основой неспокойного, но боевитого московского гарнизона в короткой зимней осаде 1618 года. Осаде, предшествовавшей самому похабному русско-литовскому перемирию в истории. Именно эта во многом лично Пожарским собранная армия и не позволила превратить это самое перемирие в полную и безоговорочную капитуляцию, на которой требовательно, но безуспешно настаивали двоюродные братики царя Миши, одолевавшие Пожарского в бесконечных местнических спорах.
Тогда это было (или казалось) очень важным. И уж точно стало одним из узловых событий нашей истории, сделавшей Россию и русских такими, какими их знает мир сегодня.
Чего бы добились лисовчики, сходи они в два этих похода во главе с неуловимым и неукротимым Черным Лисом? Кто знает. Единственное их с Пожарским очное противостояние на берегах Сухой Орлицы закончилось победой Александра по очкам, хотя поначалу дело шло к его же разгрому. Кто знает куда бы атаман-полковник повернул от Курска и какие-такие коварные планы литовских гетманов были завязаны на его отвагу. Порой человек и правда решает судьбу империй. И не сказать, что Александр не решал.
Чьим был бы Псков, если бы в 1610 году новгородцы или шведы его всё же взяли? А ведь всё к этому шло, если бы Лисовский со своим отрядом и казной не материализовался под его стенами горячим летом 1610. Смогли бы псковичи отстоять свой город без приведенных им казаков и сманенных наемников?
Чьим бы был Смоленск, если бы знаменитый, но потерявший хватку Ходкевич не передал командование Черному Лису холодным летом 1614?
Те, кто вопреки рекомендациям Дзена, осилили весь цикл про Черного Лиса, могут задать и больше таких вопросов.
Я же отвечу на единственный, повторившийся под первыми статьями.
Зачем я так подробно описал историю врага? Разве стоит его восхвалять?
Я хотел показать вам его глазами те истории, о которых вам забыли рассказать в школе, а порой и в книгах маститых историков.
Про набухавшую силой и пассионарностью Речь Посполитую XVII века, стоявшую в шаге от создания восточно-европейской империи, но так и не сделавшую этого шага.
Про соседних княжичей-царевичей-королевичей, находивших в ней поддержку и отряды с гетманами. Чтобы вы на примере Михая Храброго и господарей из рода Могилы (Мовилэ) увидели пример того, чем на самом деле была история смутных Димитриев. В армии которых южные магнаты, бесконечно оппозиционные короне, отправляли тысячи казаков, порой готовых драться даже непосредственно с королевскими войсками.
Про бунташный нрав шляхты, за которым прячутся вполне взрослые разборки с королем крупных магнатских группировок, весьма по-разному смотревших на актуальные задачи внешней и внутренней политики Речи Посполитой, распределение должностей и пресловутую систему сдержек и противовесов этой оригинальной недоимперии.
На пике своей карьеры Александр Иосиф был прекрасной ролевой моделью Болотникова, разве что выжил и не сдался в отличии от воеводы Ивана. Его брянская и рязанская эпопея помимо прочего прекрасно иллюстрирует раскол антишуйских повстанцев на две не ладящие силы – легитимистов Дмитрия Угличского и не меньших легитимистов из ордынской династии Симеона. Союз их был непрочен и порой выливался в трагедии, личные и династические. Начавшиеся с десятка повешенных царевичей в заснеженном смоленском лесу зимой 1607 и закончившиеся расправой с самим Дмитрием Угличским в не менее заснеженном калужском.
Александр, в отличие от своих литовских коллег, еще и вел раз за разом русские казачьи войска, что его до некоторой степени делает ближе и роднее гонористых Сапеги или Ружинского.
Его глазами времен Троицкой осады я показал вам признание северными заволжскими городами истинного и званного царя Дмитрия, утопленное в крови наемниками Шуйского и неистовыми клерикальными фанатиками. Чтобы вы знали не только о героической Троице, но и о героическом Ипатьеве, почти год бившемся в осаде с бандами прошуйского атамана Жеребцова. Лили слезу не только над замученным в Путивле боярином Черкасским, но и растерзанном во Владимире боярине Михаиле Вельяминове, единственным преступлением которого после сорока с лишним лет беспорочной службы Грозному, Федору и Годунову стала верность в присяге истинному царю Дмитрию. Его забили камнями, Лисовский не успел на три дня.
Чтобы вы своими глазами увидели зверскую казнь на стенах изменившего Ярославля его бывшего воеводы Иоганна Шмита, за несколько месяцев до того выкупавшего выставленных тушинцами на правеж земляков.
«Зачем нам это видеть?» – спросите вы. Ну а зачем нашим родителям, воспитанным на бесконечных сказках о белом терроре, показали историю террора красного? Чтобы знали, помнили. Чтобы понимали ту историю, которая течет в наших жилах.
Как вы без нее объясните раскол, всешутейшие и всепьянейшие соборы, страшные гирлянды стрельцов на стенах Москвы и другие непостижимые ужасы петровского времени?
А никак. Шутник, антихрист, что там дальше по списку. А когда понимаешь, что это внуки-правнуки проигравших в смуту сводили свои смутные счеты и закрывали свои кровавые гештальты – всё становится сильно яснее и проще. Количество крови на руках клерикальных фанатиков в 1600-х таково, что мстителей и не могло быть мало.
История – она вообще сильно проще, чем о ней пытаются писать профессионалы. Логичнее и понятнее, когда не нужно врать и сортировать события на приятные и не очень, превращая летопись в агитку.
Ну и про врага.
Последние пять лет своей жизни Александр Иосиф воевал под знаменами Литвы, настоящей русской Атлантиды, нашими историками попросту потерянной. Найти место в наших учебниках этим другим русским, говорящим на том же языке и близким культурно – это та еще задачка со звездочкой. Обычно их делят то по принципу православности (православные белорусы и неправославные литовцы) или родовитости (реакционная польская шляхта и прогрессивное белорусское крестьянство/мещанство). Оба построения абсолютно умозрительны, хоть и популярны в академической науке. Православные (хотя бы Острожский) отстаивали свою инаковость не меньше католиков, да и крестьяне не особо отрывались от господ в своих симпатиях. История Литвы и ее порядки на самом деле максимально близки околосмутной России, а количество кадровых и культурных заимствований не просто велико – запредельно. Именно Литва (и шире Речь Посполитая) была для русских западников ориентиром до тех пор, пока столица не переехала на берега Невы, и там не сформировалась новая имперская элита. Но даже в ней они не потерялись. Салтыковы, Голицыны, да и сам полудержавный властелин – они именно такие, другие русские, принесшие свои знания и вкусы на новую/параллельную родину. Александр Данилович громил шведов вполне по заветам Александра Иосифа, и так же не чужд был стяжательству и конфликтам с церковниками.
Точно это та история, от которой нужно отрекаться, отдавая ее на растерзание врагам и русофобам? Они с радостью пользуются этим подарком, не верите – почитайте книги с полок исторических изданий союзной Белоруссии. Порой на очень хорошем русском языке пользуются, куда там нашему академическому канцеляриту с его оговорками и недосказанностями.
Как будто мало нам тех же граблей с ордынской историей.
Уже очень скоро наступит время для очередного витка ревизии нашей истории. К ней уже подбираются (что показательно – непрофессионалы типа Чхартишвили) и возможно уже наши внуки будут читать совсем другие истории о родной истории. Но чтобы ее помнили (и любили), она и правда нуждается в санации и переструктурировании.
Кто-то ее еще напишет. Как бы потом не начать ностальгировать по патетичным опусам Карамзина и советскому канцеляриту типа польско-шведских интервентов и крестьянских войн.
А я прощаюсь с Черным Лисом. Его глазами я смотрел на проигравших в этой смуте, и без такого взгляда музыка нашей истории упрется в стены, построенные руками слепых, и умрет в них, а мне бы хотелось, чтоб она звучала.
Тянет меня на крамольных поэтов.