— Останься переночевать, — настаивал он. — Ты же знаешь, что здесь ночью творится.
— Да знаю я, — рассмеялся я. — Дрекавац вылезет и сожрёт мне зубы.
Дед не ответил. Только уставился на меня неподвижным взглядом. Мы провели день за работой: рубили и готовили дрова к зиме возле его дома в глухой деревушке на юге Сербии, со всех сторон окружённой мрачными холмами. Дел оказалось больше, чем мы рассчитывали, и ранний осенний вечер подкрался незаметно.
— Автобус я успею поймать, не волнуйся, дед. Если сейчас выйду, конечно.
— Наверное, ты прав. Тем более сейчас фонари ставят — хоть немного спокойнее идти.
— Ага, от бабароги, которая ест пальцы ног.
— Знаю, ты любишь подшучивать над этим, парень. Но вот увидел бы ты то, что видел я — смеяться бы перестал.
— А что ты видел?
— Сейчас не успею рассказать. Иди уже, а то и правда автобус уйдёт.
Я посмотрел на солнце, медленно прячущиеся за усталые холмы. Я ведь не так уж часто к нему приезжаю, тем более с ночёвкой. Почувствовал себя виноватым. Глянул на деда: сидит на маленьком деревянном стуле, который сам же и смастерил, пьёт понемногу свою любимую ракию. Я не верил в его байки, но решил, что ему не помешала бы компания. После смерти бабушки он жил один. Может, так он просто пытался удержать меня подольше. Я вздохнул и сказал:
— Если я останусь, ты расскажешь мне ту историю?
Его губы изогнулись в улыбке, но глаза остались тусклыми, будто хотел рассказать лишь частью себя.
— Конечно. Только отцу позвони, скажи, что останешься. А я пока и тебе налью. Оно тебе пригодится.
Я быстро позвонил отцу, а дед тем временем ушёл в дом и вышел с бутылкой — и ещё одной. Меньшей, покрытой пылью, словно её не трогали уже много лет. Он налил и мне, мы чокнулись и перекрестились. По-православному, как заведено в этих краях.
— А это что? — спросил я, кивнув на пыльную бутылку.
— Это? Доказательство. Почему я не выхожу ночью в холмы — и почему не хочу, чтобы ты туда ходил. Скажи, сынок, а ты вообще что-нибудь знаешь об истории этого места?
— Деревни? Да не особо.
— Я про весь этот край. Про холмы и горы.
— Эээ... ну, не знаю?
— Во времена Османской империи здесь шли постоянные стычки. Наши предки и турки дрались друг с другом, потом срывали с трупов оружие и всё, что представляло хоть какую-то ценность — ресурсов не хватало. Война не прекращалась, так что хоронить было некогда. Тела оставляли гнить в лесу. Говорят, их беспокойные души до сих пор бродят по этим холмам.
По спине пробежал холодок. Хоть я и не верил в сверхъестественное, про эти события читал — исторически, в основном, всё верно. В этих местах и правда происходило много сражений между славянами и османами.
— Был я тогда молод, чуть постарше тебя. Возвращался из города пешком. Продавал табак, что собрал — на рынке. Вашему поколению повезло, этого уже делать не нужно, — усмехнулся он. — Дорога длинная, и ночь застала меня в пути. Повезло хоть немного — кое-где светила луна. И тут, километрах в нескольких, я вдруг услышал музыку. Из ниоткуда! Показалось, будто свадьба.
— Свадьба? Ночью? В этих горах?
— Именно! Как только облака закрыли луну, я свернул с тропы — и вижу: на поле человек двадцать или тридцать, по силуэтам судя. Меня тоже это удивило — ночь, холод, глушь, а они празднуют. Но почему-то в тот момент всё это казалось вполне логичным. Один из мужчин подошёл ко мне, сказал, что они отмечают, и предложил выпить.
Улыбка исчезла с лица деда. Голос стал глухим и серьёзным.
— Я сначала колебался, но он настаивал. Облака, ночь, до дома ещё идти и идти... подумал — а что, лишний глоток не повредит. Взял у него бутылку.
Он повернулся ко мне, взгляд — каменный.
— А теперь скажи, сынок: что мы с тобой сделали перед тем, как осушили эти рюмки? — он показал на два пустых стакана перед нами.
Я уставился на них, пытаясь вспомнить.
— Мы... перекрестились?
— Вот. И я тогда тоже. Видишь ли, это не просто традиция. Перекрещиваясь перед тем, как выпить, ты призываешь дух Божий, чтобы тот отогнал зло. Знаю, звучит как суеверие. Но так у нас заведено уже веками. Я тогда тоже, почти машинально, перекрестился. И как будто проснулся. Как будто меня выдернули из сна. Или из кошмара. Музыка исчезла. Люди исчезли. И самое страшное — я оказался вовсе не на том поле.
— А где?
— Я стоял на краю моста. Уже почти шагнул вниз. Прямо туда, где внизу острые камни и река. Уверен, это была ловушка — дьявольская или от какого-то неспокойного духа. И что спасло меня — это перекрестное знамение. С тех пор я больше никогда не хожу по этим холмам ночью.
— А ты уверен, что это всё не сон был? — наконец спросил я.
— Знаешь, как я это понял? Что всё было по-настоящему?
— Как?
— Всё исчезло. Но когда я пришёл в себя на мосту — вот это было всё ещё у меня в руке, — сказал он и поднял пыльную старую бутылку.