Сажась… Садясь… Усаживаясь… Простите, не так. Приступая к своему жизнеописанию, я преследовал одну цель. Нет, не рассказать всему цивилизованному миру о том, какой я хороший, а облегчить работу потомкам. Будущим литературоведам, критикам, историкам, которые спустя многие и многие годы будут изучать русскую классическую литературу конца 20 – начала 21 века.
Помните, как приносят клятву в суде? Так вот, положа руку на букварь, клянусь говорить правду, только правду, и ничего, кроме правды… Всё, написанное ниже, будет правдиво и к этому следует обращаться, как к первоисточнику. Сочинения же будущих «фантастов» воспринимайте, как фантастику. Я понимаю, что они посчитают моих жён, подружек (слово «любовница» мне не нравится), наличие коих я не отрицаю. Но речь-то всё-таки о литературе, творчестве, а не о том, что подсмотрели в замочную скважину мои, порой мифические, соседи.
Итак, родился я 21 марта. Знающие люди (я не об астрологах) усмотрят в этой дате перст судьбы, волю рока, знак свыше, однако для меня это – всего лишь дело случая, не буду лукавить, весьма приятного. Изначально для меня 21 марта обозначало астрономический день весеннего равноденствия, случайно совпавший с моментом моего рождения. Чем руководствовалось ЮНЕСКО, назначая Всемирный день поэзии на эту дату, я точно не знаю, но с удовлетворением могу предполагать.
Далее – всё, как у миллионов моих сверстников. Первые шаги, первое слово «мама», первое слово матом, разбитые коленки, цыпки на ногах… Деревня, в которой я рос, была такой же, как и тысячи деревень на Руси (аббревиатура «СССР» мне тоже не нравится). Родители работают, дедушка погиб на войне, бабушка лупит ремнём и кормит пирожками с парным молоком. Благодать… Не ремень, а пирожки, разумеется. О существовании детских садов я даже не догадывался. Лишних денег в доме не было, а значит, игрушек тоже. Но вот тут отец угадал – купил деревянные кубики «Азбука в картинках». Эти кубики и стали любимой и единственной игрушкой моего детства. До сих пор не понимаю, как мой детский мозг без подсказки смог связать обозначение буквы с картинкой, но к трём годам я не только знал все буквы, но и научился читать. Поскольку всё это происходило в гордом одиночестве, в тишине, под столом, куда я свободно заходил пешком, то читать я мог только «про себя». Я читал слово, понимал его значение, а произнести не мог – меня же никто не научил, как его произносить.
Отец понемногу покупал книги, как я понимаю, на отдалённую перспективу – вот пойду в школу, вот научусь читать… Покупал, приходил вечером с работы, ставил на полку. Днём я эту книгу открывал, читал и ставил на место. Когда мне исполнилось четыре года – я проболтался. Подошёл к отцу с книгой и рассказал, что в ней написано. Отец засомневался, не по картинкам ли я фантазирую? Взял газету «Гудок», нашёл какую-то лёгкую информацию, сказал: «Читай…» А как? Вслух-то я не умею. Молчком прочитал, пересказал – отец хмыкнул, погладил по голове, увёл в комнату к бабушке: «Читайте, по вечерам будешь пересказывать…»
А что читать? Этап колобка-теремка я уже проскочил, библиотека в деревне была, да кто меня туда в таком возрасте запишет? Потому читал всё, что под руку попадёт: газета «За коммунизм», журнал «Крестьянка», учебник математики для третьего класса, справочник колхозного ветеринара (откуда он взялся?). Когда вечером я стал с полным знанием дела пересказывать отцу методику осеменения овец, он жизнерадостно заржал… и угадал ещё раз – купил мне всего «Незнайку». Толстые книги, практически без иллюстраций – как много слов! Вот счастье-то привалило!
В моём детском представлении, писатели – волшебники, которых никто не видел, а поэты – просто боги. Они пишут так, что я вижу то, о чём они пишут. Но тут опять вмешался случай – я заметил, что у меня есть боковое зрение, удивился и спросил у отца: «Почему так, - я смотрю на раму, а вижу маму»? Вот тут-то я забыл о зрении, удивился ещё раз и влип на всю жизнь. Целый день ходил и бубнил: «Смотрю на раму, вижу маму. Смотрю на ложку, вижу кошку. Смотрю на Жучку, вижу кучку». Последний вариант мне не особенно понравился, но к вечеру я понял – не волшебники, не боги, а просто очень-очень умные люди… И я стал учиться писать, нет, не стихи, а просто – писать. Сочинил про Жучку, а записать не могу, не умею.
К моменту моего поступления в школу отец, отказывая себе во многом, собрал неплохую, по деревенским меркам, детскую библиотечку. Барто и Маршак, Носов и Михалков, Гримм и Андерсен, сказки русские, грузинские, узбекские и даже еврейские… В моём первом школьном сентябре я купался в лучах славы – старшеклассники и педагоги приходили послушать, как я читаю: вслух, в лицах и с выражением. Третьеклассники приносили на проверку тетради по математике, и я важно указывал им на допущенные ошибки. Впрочем, к этой патологии быстро привыкли, но из увлечения «Незнайкой» я уже перешёл на другой уровень и, да простит меня Николай Носов, его книгу поменял на «Брестскую крепость» Сергея Смирнова, возможно украденную рыжим пятиклассником из домашней библиотеки.
Шестидесятые годы двадцатого века сегодня вспоминают, как порыв свежего ветра в затхлом ущелье: ветер перемен, некоторая свобода слова, поэты на стадионах. Но это всё в столицах, а в провинции было несколько иначе. Нелёгкий крестьянский труд с малых лет, да-да, в десятилетнем возрасте я уже наравне (или почти наравне) с отцом вставал ни свет, ни заря и – косил, окучивал, поливал, топил печи, доил корову, стриг овец… и писал стихи.
Школьная библиотека, клубная библиотека, сельская библиотека. Там я быстро стал своим человеком. Настолько своим, что замечали меня, только когда я деликатно покашливал у стола библиотекаря, почти невидимый за стопкой выбранных книг. Марка Твена я перечитал в третьем классе, Майн Рида – в четвёртом, Дюма – в пятом, Чехова – в шестом. Между ними и вместе с ними – Пушкин, Лермонтов, Фет, Тютчев. В седьмом классе меня настигла первая любовь и взорвала все мои прежние стихотворные опыты, я понял, что пишу не о том. К списку авторов добавились Есенин и Асадов, которым я безуспешно пытался подражать. К восьмому классу общая тетрадь, лежащая в тайнике, распухла настолько, что я обнаглел и отправил по почте несколько стихотворений в редакцию районной газеты. На личный визит духу не хватило.
И ведь опубликовали! Популярность моя в школе выросла до неимоверных пределов, особенно среди девчонок. А как же? Поэт, и шевелюра, как у Пушкина, и имя… Правда, отчество – Семёнович, но это уже неважно. Не скажу, что я высоко воспарил, но ушат холодной воды получил незамедлительно. Ольга Фёдоровна, учительница литературы, являлась для меня авторитетнейшим человеком. Она положила на стол газету с моими «творениями», открытую книгу и сказала, как когда-то отец: «Читай…»
Я прочитал своё «К Н…», есенинское «Шагане»… и затосковал.
- Чувствуешь разницу? – спросила учительница.
- Чувствую… - буркнул я, - Ещё бы не почувствовать.
- Ты сможешь писать не хуже, а может быть, и лучше, но для этого нужно читать, читать и писать. Читать классику, учить русский язык…
- Да, а Есенин-то написал про капустные грядки в моём возрасте… - уныло возразил я.
- Ты пиши, у тебя обязательно получится чуть позже, пойдём на урок.
Школу я закончил отъявленным графоманом, так и не найдя ответ на вопрос «кем быть?» и отложил ответ на «после армии». Обозначил своё присутствие в местном ПТУ, получив удостоверения водителя и тракториста. Из армии вернулся с голубыми, как небо, погонами в три золотистые полоски и серьёзной воинской специальностью «сторож». Служба в роте охраны дала мне возможность прочитать ещё две-три сотни книг и умение писать тексты на мелодии, предложенные гарнизонными музыкантами.
Дома у меня сработал комплекс незабвенного Митрофанушки – «не хочу учиться, а хочу жениться». Последствия были вполне ожидаемы: семья, дети, жилищные проблемы. В советское время самым оптимальным вариантом была работа в хорошей строительной организации, и я пошёл по пути наименьшего сопротивления… Путь этот оказался весьма длинным – тридцать лет в строительстве. За это время получил квартиру, построил дом, написал превеликое множество стихов (то ли девять, то ли десять сборников), развёлся и опять женился.
И вот тут в моей жизни случился весьма неожиданный поворот, как в известном фильме: «поскользнулся, упал, очнулся – гипс». После «гипса» оказалось, что строить больше не могу и возник тот же самый вопрос «кем быть». Учиться – поздно. Умею только строить и писать. Поэзия – не кормит. Куда? В журналистику. В местной газете выделили стол с компьютером, дали подшивку газет и сказали, как в далёком детстве: «Читай… Пиши…» И вот, пишу.
Собрания и совещания, семинары и мастер-классы, фестивали и конкурсы, турниры и… Оказалось, что за строительным забором столько интересных событий! А сколько вокруг хороших людей, даже если они не пишут стихи! Такое общение обязательно приносит результаты. Побеседовал с умным человеком – интервью в газету и эссе в стол. Поговорил с весёлым человеком – репортаж и юмореска на перспективу. Познакомился с красивой студенткой – портретная зарисовка на первую полосу и десять стихотворений в новый сборник.
В медицине есть формулировка «раздвоение личности». В работе газетчика этот термин не полон, личностей бывает значительно больше. Сегодня я – один, завтра – другой, послезавтра – третий… А иногда эти личности живут параллельно и даже ведут диалог. Так, кроме меня самого, во мне живут: Ян Ратников (скучная текучка), Егор Горелов (фельетоны, пародии, басни), Фред Уоллес-младший (эпиграфы, афоризмы), Белла Снежко (стихи от женского лица). Эти личности вполне мирно сосуществуют. Их терплю я, главный редактор, коллеги, и даже драгоценная супруга.
Потерпите и Вы, читатель.