Лолита - это интересный опыт, как бы заезжено ни звучала эта фраза. И этот опыт настолько красочный и вовлекающий, что он выходит за пределы читательского и становится опытом психологическим и эстетическим. И говоря это, я вовсе не имею в виду, что я очарована ГГ или могу без отвращения взирать на его излияния, полные самолюбования и наслаждения своей нездоровой склонностью, упакованные в красивую обертку и приправленные самооправданием.
Принимая во внимание обстоятельства, обрамляющие повествование, читатель заранее, еще не приступив к “исповеди” (рука не поднимается писать это слово без кавычек) ГГ, догадывается, что тот может быть весьма ненадежным рассказчиком. И по его тону и по постоянно повторяющимся, навязчивым приглашением судить его (Господа присяжные, милостивые государи и столь же милостивые государыни!) читатель быстро осознает, что его изначальное подозрение было верным. Лично меня это заставило подвергать сомнению каждое его слово, описание, эпизод и с какой-то необычайной ясностью увидеть, что нет предела ненадежности рассказчика, так же как нет предела лжи в реальной жизни.
Читателю очевидно, что Гумберт, с одной стороны, с упоением купается в своей фантазии, потакая своей нездоровой страсти за невозможностью удовлетворить ее никаким другим образом в стенах тюремной камеры, и в то же время пытается оправдаться перед миром и предстать перед ним в выгодном свете. Он подкупает своих желанных судей образованностью и свежим ярким языком. Он создает образ себя как байронического героя - утонченный, проницательный, художник - и ставит себя выше других, поднимает себя на уровень признанных гениев, таких как Данте и По, и как будто бы заявляет: я тоже художник, если можно было им, можно и мне.
В то же время, как бы ГГ ни старался, он не может скрыть себя настоящего полностью и тут и там за этим образом просвечивает жестокий и мелочный человек, который выворачивает руки своей жене в моменты раздражения, отбирает у медсестры обещанные деньги и заключает с несчастным ребенком омерзительные сделки, жалуясь, что та получает 2 цента за тот или иной грязный акт, которые он, кстати сказать, тоже периодически отбирает обратно.
И читатель замечает это и все время держит в уме обстоятельства и факт педофилии. Но в то же время необычные сравнения и детальные образы, лиричность, смешанная с пародией и иронией, которые как кислый джем на пирожном уравновешивают сладость, не давая ей достичь приторности, не могут не околдовать на мгновение читателя против его воли. И тогда читатель испытывает ощущения ГГ, накладывает их на свой здоровый романтический опыт, любуется чем-то морально отвратительным. И очнувшись от этого не может не почувствовать себя соучастником и устыдиться этого.
А ведь именно этого ГГ и добивается от нас - соучастия, отождествления своего опыта и себя с его извращенными излияниями. Его манера повествования намеренно полна разных уловок, ломающих четвертую стену, таких как прямое обращение к читателю (Милостивые госпожи присяжные! Будьте терпеливы со мной!), притворство, что читатель задал вопрос (А предшественницы-то у нее были? Как же - были…), и то, что я назову здесь интерактивным описанием - разве вы не произнесли Ло-ли-та, когда читали первые строки, чтобы почувствовать, как кончик языка совершает путь в три шажка по небу, чтобы на третьем толкнуться о зубы?
Это все заставляет задуматься об универсальности человеческого опыта и аморальности красоты - и не в том смысле, что красота противоречит морали, а в том, что красоте понятие морали чуждо, потому что она существует вне его. Красота не перестает быть красотой, если она противоречит морали субъекта, но в таком случае от ее созерцания и наслаждения ей можно отказаться. Это личный выбор каждого.
Поэтому, да, быть втянутым в фантазию педофила и против своей воли залюбоваться ей и в каком-то плане ненамеренно разделить его чувства, не смотря на отвращение, которое при всем этом продолжаешь испытывать - это интересный опыт, как бы странно это ни звучало.
Но это больше касается первой части романа, где ГГ четок в своих описаниях и хорошо владеет повествованием, выстраивая его детально и последовательно. Но потом его рассказ вдруг начинает деградировать как раз в тот момент, когда Долорес выходит из “нимфетного” возраста и к тому же начинает бунтовать против Гумберта.
Поначалу пропадают детали, потом рассказ становится все более и более размытым, под конец превращаясь в бред сумасшедшего. И эта деградация прописана так тонко и прогрессирует так постепенно, что замечаешь ее только когда ГГ уже далеко отклонился от своего первоначального стиля. В этом кроется еще одна прелесть ненадежного рассказчика. Мне было интересно пролистать назад и проследить этот процесс, уже зная конечное состояние, к которому нисходит повествование.
Сюжетная линия Куильти вообще не имеет никакого смысла. Зачем знаменитому драматургу неделями гнаться за заурядной девочкой, каких миллионы? Особенно принимая во внимание, что даже согласно повествованию он не питал к ней ни чувств, ни особенного интереса. Я считаю, что Куильти действительно существовал в мире Лолиты и он не выдумка Гумберта, но что никакого отношения к этой истории он не имеет - просто его образ оказался на пересечении разрозненных фактов, подхваченных воспаленным рассудком ГГ: дантист, пьеса, пара внешне схожих с ним мужчин, виденных в отеле глядящими на Лолиту и пр.
Когда Гумберт идет по следам Куильти, кажется, будто он находит в гостевых книгах свои собственные записи (я не думаю, что Гумберт рисковал подписываться своим именем, путешествуя с Долорес) или, по крайней мере, что он придает особенный смысл записям, оставленным случайными людьми.
Куильти очень удобен для Гумберта, поскольку выглядит большим чудовищем, чем он сам. И к тому же факт его связи с Долорес показывает, что она имела склонность к немолодым мужчинам, таким образом смягчая впечатление от аморального поступка ГГ в его собственных глазах и глазах читателя - невидимого судьи, к которому он апеллирует.
Куильти старше, уродливее и поступает с Лолитой хуже, чем сам ГГ, заставляя ее заниматься еще более грязными вещами и после отказа выгоняя ее на улицу, когда она больше не представляет для него интереса. А не сделал ли то же самое сам Гумберт? Не прогнал ли он ее, когда кожа ее лица уже ничем не отличалась от кожи любой вульгарной неряхи-гимназистки (кожа лица ничем не отличалась теперь от кожи любой вульгарной неряхи-гимназистки) и когда ее молодые ноги стали отполированными и мускулистыми (ах, какими отполированными и мускулистыми стали теперь ее молодые ноги!)?
В заключении хочу сказать, что эта книга очень многослойна, сложна и витиевата. И я не думаю, что я смогла обхватить и понять ее полностью. Об этой книге написано много и куда более компетентными людьми, чем я. Это лишь мои собственные мысли, которые могут не соответствовать популярным прочтениям Лолиты.
Считаю ли я эту книгу аморальной? В каком-то смысле да, ведь морали в ней нет. Считаю ли я, что она оправдывает педофилию? Нет, ведь образ Гумберта и его преступление вызывают глубокое отвращение. И, если ему удалось ввести кого-то в заблуждение, мой совет им: откройте глаза шире и смотрите внимательнее.
И бонус: единственная сцена, которая показалась мне глубоко искренней, неподдельной за разделение которой я не испытала стыда:
Читатель! Мелодия, которую я слышал, составлялась из звуков играющих детей, только из них, и столь хрустален был воздух, что в мреющем слиянии голосов, и величественных и миниатюрных, отрешенных и вместе с тем волшебно близких, прямодушных и дивно загадочных, слух иногда различал как бы высвободившийся, почти членораздельный взрыв светлого смеха, или бряк лапты, или грохоток игрушечной тележки, но все находилось слишком далеко внизу, чтобы глаз мог заметить какое-либо движение на тонко вытравленных по меди улицах. Стоя на высоком скате, я не мог наслушаться этой музыкальной вибрации, этих вспышек отдельных возгласов на фоне ровного рокотания, и тогда-то мне стало ясно, что пронзительно-безнадежный ужас состоит не в том, что Лолиты нет рядом со мной, а в том, что голоса ее нет в этом хоре.
Моя оценка ⭐️⭐️⭐️⭐️½/5.