Продолжаем секцию, начатую после пятницы, тринадцатое! Сегодняшняя тема - смесоипостасная Троица.
Казалось бы, Троица - базовое для христиан понятие. Тем не менее, несмотря на базисность, Троица (и ее репрезентация) являлась предметом для споров на заре христианства. Это ведь не механическое слияние, а три самостоятельных Лица, обладающих единой божественной природой, волей и действием. Попытки визуализировать (да и постичь, чего тут говорить...) эту тайну породили ереси.
В катехизисе читаем: "Бог един по существу, но троичен в Лицах: Отец, Сын и Святой Дух, Троица единосущная и нераздельная". А как это - "нераздельна и единосущна"? "Это одно существо что ли?" - подумали некоторые творцы, и понеслась...
Прямое изображение Троицы противоречило библейскому «Бога не видел никто и никогда» (Ин. 1:18). Православие канонизировало лишь символическую Ветхозаветную Троицу (три ангела у дуба Мамврийского). Новозаветные же образы (Бог Отец в виде старца) были осуждены Большим Московским собором 1667 года как неканонические. Особое негодование вызывали попытки изобразить Троицу в виде трёхликого существа — одно тело с тремя лицами. Эта схема, напоминающая языческих Гекату, Триглава или Тримурти, была категорически запрещена Синодом и Святейшим Престолом как еретическая. Тем не менее, народная любовь к экзотике сохраняла такие изображения вплоть до XVIII века.
И Синод, и Святейший Престол запретили такие изображения Троицы, назвав их еретическими, но народная любовь к экзотике все же еще долго довлела над изображениями Троицы. Запрещённая иконография оставила след даже в литературе. У Данте в «Божественной комедии» Люцифер изображён трёхликим — пародия на Святую Троицу. Каждый рот терзает величайших предателей: Иуду Искариота, Брута и Кассия. Это не просто аллегория — это отголосок средневековых споров о кощунственности «трёхликих» трактовок Бога.
Троица остаётся тайной, а не головоломкой. Её догмат — не математическая формула, а приглашение в глубину отношений, где единство не уничтожает личность. Как писал катехизис: «Они имеют одно естество, одну природу. <...> Что желает Отец, того желает Сын, того желает и Дух Святый». В итоге, Троица осталась тайной, которую можно лишь почтительно созерцать, но не пытаться «уложить» в рамки человеческой логики или, тем более, на одну икону. А церковные запреты — не столько борьба с искусством, сколько попытка уберечь Великую Тайну от превращения в очередную мифологическую головоломку.