— Ну, будет, будет вам пить–то, Иван! — крикнула мужу откуда–то из огорода Мария Яковлевна.
Иван Кузьмич, сидевший за столом с зашедшим в гости Степкой, поморщился.
— Вот не люблю я это диктаторство, Степан! Ох, не люблю! Всё по её должно быть, а не то ж скандал, разводиться со мной порывается, так и говорит, что пойдет к председателю, пусть тот затевает дело!
— Какое? — откусив крепкими зубами хрусткий огурец, спросил Степан.
— Да как какое?! Делить, значит, имущество! Всё же нажито у нас вместе, она меня босым и голым приняла, в прямом смысле этого слова. Ладно, раз Мария велела, надо прекращать. И правда, Степа, пить — вредно!
— А не пить тоже вредно, дядь Вань! Вот у нас в роду был священник, окромя кагора ничего в рот не брал, помер от заворота кишок в сорок два годика, а дед мой самогон хлестал, что твой чай, и не дожил до ста лет пяти дней, напился, в сугроб зарылся, да и помер, — Степа замолчал на секунду, потом басовито рассмеялся, хлопнул себя по коленке, застучал пяткой по полу.
— Не, Степан, тут другое. Тут вопрос меры же… — пожал Иван кузьмич плечами.
Степка пришел к Ивану Кузьмичу отдохнуть. Парень наломался под своим трактором, измучился, не едет машина, и всё! А дела делать надо! Степка на этом тракторе приловчился, караулит в свободное время на повороте у шоссе тех, кто на легковушках пытается переползти разлившуюся Милку, местную речку. Если автомобиль глохнет посреди воды, Степан выжидает, когда водитель окончательно выйдет из себя, а потом предлагает свои услуги, мол, вытащу, местный, трактор имею… Шоферы глазами хлопают, чертыхаются, ищут по карманам купюры, отсчитывают, а потом крестятся, что только Степану руки не целуют за спасение.
А сейчас трактор заглох, Степка под ним ползал битый час, потом в моторе копался, потом опять под брюхо полез, а как уж темнеть начало, плюнул и пошел к Ивану Кузьмичу, ведь тот тоже автомеханик, может, что подскажет.
Ну а сначала, для того, чтобы настроиться на одну волну, как старая Иванова «Ригонда», по которой Маруся слушала радиопостановки, надо тяпнуть «по маленькой».
— …Только тихо, чтобы Маруся не видела. Ругается она на меня, — шепнул гостю Ванька, пошарил в буфете, поморщился от того, что скрипнула дверца, быстро соорудил закуску, вынул рюмки. Тяпнули, потом ещё, Степа, весь день голодный, «поплыл», язык его стал заплетаться, и вместо трактора мужички принялись говорить «за жизнь».
Но как и ожидалось, вмешалась Мария Яковлевна, хозяйка…
— Вот и нечего! И давай ещё выпьем! — возмутился тракторист. — Чего ты сразу убираешь? Ну что тебе тетя Маша сделает?! Хозяин ты в доме или нет?! Все пьют, это нормально! — стукнул кулаком по столу Степа, жалобно зазвенела его рюмочка.
— Что сделает… Что сделает… Да она со мной знаться перестанет, и как тогда?! Нет уж, Степа, всему есть предел, а ты, как я вижу, его в себе не ведаешь. Норму, говорю, свою знать надо, чтобы потом без портков парасем по деревне не скакать.
Иван Кузьмич как–то смутился от такого пояснения, оглянулся на Марусю свою. Та, словно почувствовав его взгляд, выпрямилась в гряде, отерла руки о фартук, поправила косынку и, строго сведя брови, кивнула на калитку, намекая, что гостю пора уходить.
— Есть предел возможностям человеческим! — ещё громче стал распинаться Иван, кивнув жене. — Тут ведь как… Тут главное, чтобы не спирт тобой правил, а ты им!
Степка слушал, наклонив голову набок и прищурившись. Перед глазами плыл сиреневый туман, по телу бегали приятные мурашки, хотелось петь, как «над тамбуром горит полночная звезда…», и одновременно повалиться на перины, уснуть.
— Да ну, дядь Вань, брехня всё это. Настоящий мужик сколько хочешь может пить. И ничего. Потому что он Геракл, потому что нет в нем слабины. Вот я — настоящий, мне все девчонки так говорят, и меру свою я знаю. Поставь на место бутылку–то, присядь… Засуетился, только жена ему кулак показала. А ты ей два покажи, кукиша! — Степка разошелся, раскочевряжился не на шутку.
— Ты про Машу так не смей. Молодой ещё, не понимаешь, что значит жена. Не говори про неё, понял?! — сердито буркнул Ванька, но бутылку на место вернул, разлили ещё по одной.
— Ладно, понял, понял… — выставил вперед руки, точно сдается, тракторист. — А хоч… — Степа икнул, — …чешь, я вам все тут перепашу? Ну прямо весь участок! От забора до забора! Картошки насажаете, на сто лет вперед хватит, хошь? Дядь Вань, ну чего ты такой, а? Ну не обижайся, дядь Вань! Пошутил я про кукиши. Ну!..
Загорелая, крепкая телом Маруся, убрав вилы в сарайчик, потопталась в сенях, погремела ведрами, вошла в горницу, подошла к столу, сняла фартук, села.
— Степа, как Аня–то твоя? Скоро свадьба? Что–то пропала она, не заходит… Поругались что ли? — спросила она, вздохнула, поставила греться чайник.
— Анька? Да не, в город они, на выставку укатили. жду завтра. Приедет, поставлю вопрос ребром, когда женимся! — рубанул воздух Степан.
— Не рано ли вам семью–то? Совсем дети ещё… — пожурила Маша, поставила на стол три одинаковые чашки с голубыми цветочками и золотой каёмочкой, вынула из буфета печенье в вазочке, разместила посередине, потом подумала, вынула из ящичка шоколадку — побаловать Степку, ведь совсем ещё мальчишка, а сирота, вот и повзрослел, ещё ж он из этих, из "заболоченных"…
Дом Степановой семьи, да что там дом, всю деревню, затопило ещё два года назад. Кого–то переселили в город, а Степан отказался, что ему там делать, пропал бы совсем. Пристроился во Власовке, прибился к рабочим, жил теперь у бабы Тани, строгой одинокой старушки. Та Степана воспитывала, выговаривала ему похлеще родной матери.
«Зато теща будущая тебе медом покажется!» — смеялись работяги, слушая, как честит Татьяна Кирилловна своего квартиранта.
У Марии с Иваном своих двое детей, уже взрослые, постарше Степки, уехали учиться в институт — Дашенька — на врача, Борька — самолеты будет строить, авиаконструктор, значит.
Без них стало пусто, тихо, Маша с мужем даже ругаться стали как будто только для того, чтобы шума навести.
И поэтому любой человек, а особенно Степан, был в доме званым гостем, хоть какое–то разнообразие! Маша всегда старалась вкусно накормить, только водку не уважала. А вот Иван был не против. Мужик…
— Хватит тебе, Степушка. Голова завтра болеть станет, уволят, Аня от тебя нос воротить начнет. Мы же, женщины, капризный народ, да к тому же если выбор такой… У нас во Власовке парней много, Аня себе хорошего найдет.
— А чего сразу хорошего?! А я чем плох?! Чем, а, теть Маш?! Я работящий, я умный, книжки читаю. Я…
— Ох, Степа… Ты чай–то пей, закусывай, шоколадку возьми, вкууусная! Так вот, — Маша поудобнее устроилась на стуле, сложила перед собой ручки. — Был у нас тут один умник, тоже книжки читал, жениться собирался, а потом… Ой, Вань, может ты расскажешь? Я люблю, когда ты говоришь, складно сказываешь… — протянула Маша, стала накручивать на палец кончик своей тяжелой, темно–каштанового цвета косы, погладила мужа по плечу, тот насупился.
— Да какой из меня рассказчик?! Не стану я рассказывать! — буркнул он.
— Да ладно, чего уж там, дядь Вань! Расскажите! Даже интересно! — Сиреневый туман перед Степкиными глазами чуток рассеялся, расползся по углам избы, как будто испугавшись горевшей под потолком люстры с оранжевым абажуром и бахромками по краю.
— Ладно, чё р т с вами! Слушай, Степа, тебе назидательная история. Жил у нас в деревне один парень, красивый, рослый такой, могучий, — Иван сжал кулаки, втянул грудь, напряг руки, показывая, какой богатырь был тот паренек. — Все девки за ним бегали, даже из соседних деревенек заглядывались…
Степка, пьяно улыбаясь, пристроился поближе к Ивану Кузьмичу, шумно причмокнул, отпив из чашки крепкого чая, отломил шоколадки, совсем маленький кусочек, стал жевать.
— …Звали его, скажем, Витькой. Ну не важно, как звали, — продолжил Ваня.
— Да ты по сути говори, Вань! Чего топтаться–то! — ввернула Маруся.
— Не встревай, собьешь. По сути — это на собрании я буду говорить, а сейчас надо же хорошо, интересно. Так вот, понимаешь, Степа, был этот Витя по молодости горячий, о любви мечтал, да о такой, чтоб не как у всех и…
— Это он вам сам сказал? Смешной экий парень, «не такую» ему любовь подавай! А какую же? Киношную? — загоготал Степка.
— Вот не буду рассказывать, раз перебиваете! Сколько можно, то Маруся, то теперь ты! Сами рассказывайте, если такие умные! — Иван Кузьмич резко встал, но жена опять миролюбиво погладила его по плечу, шепнула что–то, усадила обратно.
— Всё, молчу! — Степка покрутил пальцами у губ, как будто запирая их на замочек.
— Не киношную, а хорошую, «высокую» любовь, — буркнул Иван. — Нашлась такая, приехала к нам девчушка, учительницей в школу устроилась. Витя перед ней гоголем ходил, обхаживал, посчитай, года полтора, ну, само собой, тоже по наукам подтянулся, книжки всё читал, она его зауважала, Ленка–то!
— Красивая? Учительницы все красивые… — мечтательно протянул Степа, опять икнул. Ох, кто–то вспоминает его, бедолагу…
— Красивая, нос, правда, был у нее какой–то большой, ну длинный такой, — Иван Кузьмич широко развел руки. — Вот такенный нос, да, Марусенька? — Та кивнула. — А в остальном очень даже! Так вот, у Виктора дом свой, мама тихая, ласковая, ей одной хозяйство вести тяжело, она бы невестке рада была. Ну и вот пришел, значит, этот Витя к Лене, учительнице, при параде, со сватами, просил её руки. Вся деревня смотрела, будто клоуны приехали. А что в этом смешного, если любовь у них?! — отчего–то с обидой топнул ногой Ваня. Степан кивнул, мол, ничего смешного! — Учительница молодая металась, ломалась, строила из себя, мол, ну как же можно?!.. Ведь некогда ей семью строить, учится она там где–то… А Витя её так приобнял, знаешь, ласково… — Иван Кузьмич показал в воздухе, как жених приобнял педагога, Степан даже охнул от таких подробностей, а Мария строго кашлянула. — Обнял и говорит: «Навеки будем вместе, любовь моя крепка и сердце вами разбито!» Вот так сказал! Учительница ресницами похлопала, затрепетала вся и согласилась.
— Это Машка что ли? — Степан чуть задремал, поэтому половину прослушал.
— Да какая Машка, балда?! При чем тут она?! Лена, я же тебе говорю, из Москвы, к нам приезжала детей учить.
— Ну! — как будто сам удивился Степа тому, тому, что он балда.
—Словом, не перебивай меня, пожалуйста, Степан. И было у них всё чин чином, — на манер сказателей или батюшки в церкви, нараспев продолжил Иван Кузьмич. — Жениться собрались, день назначен, платье затеяли шить, костюм жениху тоже… А потом случились те самые посиделки. Друзья к Вите пришли, стали они праздновать, так сказать, помолвку обмывать. Час сидели, два, три, уже в избах свет погасили, а они сидят, поют, гармошку принесли. И был у нас тогда в деревне сторож, дед Егор, шкодливый мужик, хитрый. Дождался он, пока Витька совсем окосеет, а потом сказал, что черти там, за дверью, за ним пришли. Мол, учительница в Бога не верит, на ней жениться может только тот, кто с чертями спляшет.
— Вот шельмец! — ввернул Степан, получил от тети Маши легкий подзатыльник, замолчал.
— Виктор нечисти боялся, как огня, вскочил, крестик щупает, а нет его, креста на нем, потерял где–то… И Егор Фомич тогда засмеялся страшно, как будто сам он черт, и сказал, что чертей только петухи прогонят. А до петухов тогда было далеко.
«Да где же их взять, петухов ваших?! Утащат копытные меня к себе, а как же Леночка?!» — прошептал Витя.
«Ну а ты сам, вместо петуха кричи. Иди по деревне и кричи. Они к тебе не подступятся. Да вот ещё, осиновый колышек возьми, я всегда с собой ношу!» — услужливо протянул сторож ему какую–то палку.
Витька перекрестился, бешеными спьяну глазами вращает, на друзей смотрит, а потом выскочил из баньки, ведь там они сидели, да как побежит в одном исподнем по деревне, кукарекает, собаки на него брехать стали, одна выскочила, за ногу клац, а он на неё с колышком, кричит, чтобы сгинула… Пьяный был, одним словом, сам себя не помнил. Очнулся утром, в стогу сена, как ты понял, раздетый. Стыдоба! Леночка, цветочек, нежная, ранимая душа, такого позора не снесла, на станцию с чемоданчиком укатила, бабы Витьке вслед смеялись, ребятишки пальцем показывали, просили покукарекать…
— И как же он? — всхлипнул Степа. Даже шоколадка показалась ему приторной, не к месту.
— Ну как… Позор же, кто теперь за него пойдет, раз он такой, «с историей»… Ходил, как в воду опущенный, даже топиться хотел, но одна вдова его спасла, говорят, нырнула, вытащила, веревку от камня, с которым топился этот не до умок, прямо зубами перегрызла. И к себе в избу пропащего паренька увела.
«Тяжело?» — спрашивает.
«Да, — говорю, то есть, тьфу, Витя этот говорит. — Вообще ничего не помню». Ну она рассказала, все по головке гладила, «чи–чи–чи» свое твердила. Так Витенька наш узнал в подробностях, что по улицам ночью бегал, кукарекал у каждого дома, глотку сорвал. А дед Егор все кричал, что мало, что слабовато, мол… У Леночкиной избы полчаса надрывался, д у р а к!.. Сторожа потом, правда, уволили, пока он тут петухами занимался, склад обокрали. Так–то…
Степан всхлипнул. Жениха—бедолагу ему стало очень жалко.
— И как же вы, дядьВань? — спросил он, вытирая нос рукавом вымазанной в машинном масле рубашки. От него на коже остались пятна, будто усы.
— А при чем тут я? — вскинулся Иван Кузьмич.
— Да это же вы, а никакой не Витя. Виктора я знаю, он бригадир. И жену из соседнего колхоза взял, — пояснил Степан.
Кузьмич смутился, стал грохать чашкой по столу.
— Да вот Мария Яковлевна, Степ, не дала погибнуть, — наконец ответил он. — Строго она со мной, конечно, себя вела, грешки вспоминала, чуть что. Но ведь вдова, уже знает, как с мужиками надо. И молоденькая же была, красивая, замуж вышла первый раз, а муж её через полгода у м е р, болезнь с ним приключилась. Ох, знаешь, Степка, — протянул Иван Кузьмич тихо, — и не надо мне никаких учительниц, не надо цариц и княгинь, Марусю я полюбил, всего себя ей тогда и отдал! Полез целовать, а она меня хворостинами так отходила, так одарила, что страшно вспомнить! Но красота была неземная, Маруся моя! — сипло закончил он.
Степка оглянулся на Марию, складывающую у двери поленца, нахмурился, представил её молодой, улыбнулся.
Женщины — они же такие… Странные манящие существа, одним словом…
—Поженились, но всю жизнь она мне тех петухов вспоминает, говорит, что пожалела, уж так и быть, вышла за меня, чтобы бесхозным не пропадал. Врет, тоже любит меня без памяти. Так вот это я к чему, Степка! Бабы, они народ хитрый, наши ахиллесовы пяты знают лучше алфавита, оступился один раз, ошибся, опростоволосился — а они на ус–то намотали и тыкают, попрекают, чуть что, напоминают. У них это в крови, у баб этих! Дорого я за тех петухов заплатил, хорошо хоть, все равно счастлив в жизни, женат, дети имеются. А то могло бы и иначе сложиться. Хотя, конечно, уж если не кривить душой, то это я прежде всего Машу облагодетельствовал, так сказать, принял и… — Иван Кузьмич сложил на столе руки, доверительно наклонился к парню. — Ну и дал путевку в новую семейную жизнь. Но вот этот страх позора, публичного, общественного, так и весит надо мной. Теперь до гробовой доски. А все потому, что меры не знал я, Степа. Мера — она важное дело. Так что всё, иди–ка ты домой, ложись спать.
Степка поднялся, кивнул, протянул руку для пожатия, чуть не упал, но удержался, неловко зашагал прочь. Меру он знает, ему больше не наливать…
…Уже поздно вечером, когда легли, Маша спросила:
— Ну что, рассказал мальчику, как жен теряют?
— Не вашего ума дело, гражданка! Спите себе на здоровье, а наш мужской разговор с нами останется. Всё!
Ваня выключил свет, повернулся к жене спиной, как будто обиделся на что–то, а потом пригрелся у ее бедра, даже хотелось щенком заскулить, как стало хорошо, поворочался, Маша накрыла его бок своей рукой, и оба уснули. Хорошо…
… Спала в своей постельке и Лена, уже Елена Сергеевна, солидная, уважаемая работница РОНО, храпел рядом её муж, Леонид, квакал во сне, пришептывал. А Лене казалось, что это Ванька под окнами кукарекает, этакий затейник. Может, и зря она тогда сбежала, может, с ним бы жилось лучше?
Да что уж теперь говорить, пол жизни прожили, обратно не вернешь.
«Спокойной ночи, Ванечка! — мысленно кивает Кузьмичу Лена. — Как же ты там живешь?»..
Как он живет, Лена узнает чуть позже, когда её дочка соберется замуж за сына Ивана, будущего авиаконструктора Бориса. Так и свидятся, посмеются, повспоминают, а Мария взревнует, губы подожмет, а потом махнет рукой, позовет Лену в баньку, станут они там париться, песни петь и про долю свою женскую говорить, по–доброму, с уважением.
Дай–то Бог, чтобы их дети тоже были так счастливы, как их родители, чтобы любили по–настоящему, до краев. И в любви своей меры не знали. Нет её, меры. Безмерное чувство, бескрайнее. Дай–то Бог!..
Благодарю Вас за внимание, Дорогие Читатели! До новых встреч на канале "Зюзинские истории".
P.S. Друзья, приглашаю Вас на свой канал в Телеграмме. https://t.me/zuzinotells
Я надеюсь, нам с Вами будет там уютно и тепло, как дома, рядом с любимыми и родными людьми!