Город Новочеркасск встретил утро туманом и сыростью. На стекле кухни проступил отпечаток ладони — будто кто-то пытался выбраться наружу.
— Угу, как всегда... — Лена пробормотала, глядя на гору немытой посуды. Потом в сторону прихожей крикнула: — Ромка, не забудь портфель! Вчера сам сказал, что физра — в первую!
Ответа не последовало. Только слабый детский кашель из комнаты и шелест простыни.
На кухне дверь распахнулась резким движением. На пороге стояла мать. Валентина Сергеевна. Куртка едва застёгнута, сапоги в брызгах, на лице — как всегда — вечная неудовлетворённость.
— Ну здравствуй, царство грязи и хаоса, — с издёвкой сказала она, сбрасывая сумку. — Ты же в декрете, Лен. Могла бы хоть раковину домыть, ей-богу. Или ты ждёшь, что ребёнок сам полы вымоет?
Лена стояла у стиральной машины. Тёплое, влажное постельное бельё висело в руках, обжигая кожу. Пальцы тряслись. На виске — слипшаяся прядь. На лице — тень бессонной ночи.
— Мам, у меня двое детей. Младший с бронхитом. Старший просыпается по три раза. И да, я одна с этим, — голос был спокойным, но внутри всё вскипело. — Ты же не помогаешь. Только критикуешь.
— Не начинай, — отмахнулась Валентина. — Я тебе фрукты принесла. Апельсины. Витамины. А тут… как на вокзале. Воняет то ли супом, то ли хлоркой.
— Ты правда думаешь, что с апельсинами ты меня спасёшь?
Из детской донёсся плач. Лена вздрогнула. Побежала. Вернулась через пару минут с Ромкой на руках. Лицо мальчика горело, глаза были мутными.
— Мам, ты можешь его подержать минут десять, пока я приготовлю что-то?
— Десять минут? Леночка, мне вообще-то уже за шестьдесят. Я с твоим отцом намучилась. У меня давление, ноги, да и… дети — это твоя забота. Я максимум посуду могу прополоскать.
— Не надо мне посуду. Надо, чтобы ты хотя бы раз не унизила меня. Не подколола. Не вздыхала демонстративно при каждом заходе в мою кухню. Ты это умеешь?
Валентина чуть отшатнулась. Потом прищурилась. Протянула:
— Неблагодарная. Вся в отца пошла. Он тоже только требовал, а как дело — так в кусты.
Лена вздохнула и поставила ребёнка в манеж. Подошла, взяла пакет с апельсинами и всучила матери:
— Забирай. И уходи. Сейчас ты не помощь. Сейчас ты очередной источник стресса. А я и так на пределе.
Валентина молча взяла пакет, прошипела «ясно всё», и вышла. С глухим хлопком двери за ней будто выдуло остатки тепла из квартиры.
На кухне было прохладно. Лена опустилась на пол, прижала сына. Тот чихнул, и у неё пересохло в горле.
Когда-то она мечтала, что станет другой матерью. Что будет тепло, будет поддержка, будет союз. А получилось... получилось, как всегда.
Валентина всегда была «за порядок». Только этот её «порядок» душил. Он лез везде: в тетрадки, в кастрюли, в разговоры с подругами.
Когда Лена в девятом классе выиграла литературный конкурс, мать даже не открыла сборник. Зато обратила внимание на то, что на фотографии дочка стоит «как-то криво, плечо завалено».
Когда Лена в роддоме сжимала дочку в первый раз, у неё были слёзы. А у матери — только фраза: «Лицо у неё какое-то синее. Наверное, плохо кормишь».
Муж, Костя, был в рейсе. Третью неделю. Лену он любил, детей обожал, но помочь — никак. Только голос по телефону.
— Я её выгнала, — написала Лена. — Пусть сходит, купит себе совесть и носит в дамской сумочке.
Ответ пришёл быстро:
— Героиня. Надо было ещё раньше. Ты сильная. Держись.
И это помогло. Эти слова были как бинт на кровоточащую мозоль.
Через сутки началось ухудшение. Температура у Ромки поднялась до сорока. Лена металась, искала лекарства, качала, поила, умоляла хоть немного поспать. Но сама — не спала.
Днём — в холодильнике: огрызок колбасы и банка детского питания.
— Мам, можешь посидеть с детьми? На пару часов. Аптека далеко, а мне надо срочно, — написала она, забыв обиду.
Молчание.
Спустя два часа пришёл ответ: «Извини, я к Наташе в Рязань уехала. Она внука крестит. Я ж бабушка, ты что».
Лена опустила телефон. Закусила губу. Стиснула зубы. Была на грани.
И тут случилось странное. Позвонили в дверь. На пороге стояла Инна — младшая сестра Кости. Та самая, с которой у Лены отношения были прохладные. Типичная москвичка. Тренды, макияж, ТикТок, всё как надо.
— Я ненадолго. Поняла, что ты тут одна. Решила, что чёрт с ним, с прямым эфиром, — протараторила Инна, — давай я погуляю с детьми, а ты — поспишь. Или поешь. Или просто посидишь без крика.
Лена кивнула. Как в бреду. А потом... Инна взяла инициативу. Окормила обоих, играла, меняла подгузники, не морщась.
— Ты ж меня терпеть не можешь, — прошептала Лена в какой-то момент.
— Я тебя не знала, — честно ответила Инна. — Сейчас увидела. Теперь уважаю. Очень.
Вечером дверь снова звякнула.
На пороге — мать. В руках — другой пакет. Глаза — всё те же, колющие.
— А это кто у тебя? — с придыханием спросила Валентина, увидев Инну.
— Это человек, который мне помог. Просто. Без лекций. Без пены у рта. Без обвинений.
Мать открыла рот, закрыла. Пакет поставила на пол. Смотрела, как будто увидела в дочери кого-то чужого.
— Я же твоя мама...
— А она — мой друг, — перебила Лена. — И между вами — пропасть. Пойми. Или не пойми. Мне уже всё равно.
Валентина ушла. Без слов. Только каблуки по лестнице — стучали, как приговор.
Через неделю пришло сообщение.
«Ты у меня свинюшка. Но я всё равно тебя люблю».
Лена посмотрела. Посидела. Удалила.
Любовь без уважения — как суп без соли. Вроде бы и тёплый, но есть невозможно.