Поезд должен был отойти в 18:42. Я зашла заранее — не люблю суету, когда все носятся с рюкзаками и кипятком, как на пожар. Нашла свою нижнюю полку, сложила вещи, села. Немного нервничала: дорога длинная, впереди ночь, да ещё и плацкарт. Значит — всё, что угодно может случиться. Особенно с соседями.
Через десять минут появилась она.
Блондинка лет сорока пяти, в пёстрой кофте, с двумя пакетами и лицом, которое будто уже спорит. Подошла к моему месту, посмотрела на табличку, потом на меня.
— У вас нижняя?
— Да, — ответила я.
— А можно я тут буду, а вы наверх? Мне с поясницей тяжело.
Я вздохнула. Спокойно, без раздражения.
— Извините, но нет. Я брала специально. У меня тоже спина, между прочим. И мне тяжело на верхней.
— Ну вы же моложе! — сказала она. — Вам несложно. А мне тяжело, правда. Я бы сама залезла, но у меня грыжа.
— Я вам сочувствую. Но я не обязана менять место.
— Ой, начинается... — буркнула она. — Всё сейчас такие принципиальные. Ни капли сочувствия.
Она поставила пакет под стол и уселась прямо напротив, не уходя к своей верхней полке.
— Простите, — сказала я, — но у вас же другое место?
— Да знаю я! Но мне же надо где-то сидеть! На верхней не посидишь, это же не купе.
— Но и тут не кафе. Это моё место. Я его выбрала.
— Ну и что? Сколько можно ныть, мне тоже нужно место! Мы же все в одинаковых условиях!
Я помолчала. Кто-то из соседей обернулся.
— Слушайте, — сказала я, — вы же взрослый человек. Почему вы думаете, что имеете право сидеть на чужом месте, просто потому что вам неудобно?
— Да потому что у меня обстоятельства! Я не куражиться сюда села! Я еду к внукам! У меня сумки, у меня спина, у меня ночь без сна!
— У меня тоже ночь, тоже сумка, и я не обязана объяснять, почему мне важно сидеть здесь. Это моё место, не временное, не пока вам удобно. Просто моё.
Она посмотрела на меня — в упор.
— Ну, ладно. Вот так вот. Своё место — а человеку не уступить.
— А вы своё место кому-нибудь уступили? — спросила я.
Молчание.
Она встала резко, цокнула языком, подняла пакеты и полезла наверх. Долго гремела вещами, пыхтела, потом снова спустилась и села на край моей полки.
— Извините, — сказала я, — но и край — тоже не ваш.
— Да не мешаю я! Я просто посижу пять минут!
— А вы сами слышите, что говорите? Вы сейчас сидите на чужом месте, зная, что оно чужое, и оправдываетесь.
— Всё с вами ясно, — процедила она. — Без сердца.
— А вы — с наглостью, — спокойно ответила я.
Соседка с другой стороны тихо сказала:
— Молодец. Я бы не смогла сказать. Они всегда так делают: мягко начинают, а потом сидят у тебя до Пензы.
Блондинка снова полезла наверх. Там что-то задела, упала сумка, раздалось «ой». Кто-то из верхнего ряда буркнул:
— Да сядьте уже на своё место, раз вам всё не так!
Она затихла.
Я села обратно, сделала вид, что читаю. Руки дрожали от напряжения. Потому что неприятно — даже когда ты права. Потому что грубо — когда тебе говорят, что ты «без сердца», просто потому что хочешь сесть на своё место, за которое заплатила.
И всё равно — я не подвинулась. Потому что если однажды подвинешься, то завтра подвинешься ещё — и будешь спать в проходе.