Поезд тронулся под вечер. Было пасмурно, вагон гудел лёгким напряжением: народ только рассаживался, перекладывал сумки, искал розетки и кипяток. Я устроилась на своей полке — нижняя, как повезло, — и сразу почувствовала облегчение. Думала: поем, послушаю музыку и отключусь.
В купе всё было спокойно. До тех пор, пока не появился он.
Он ввалился на ходу, будто дверь открылась и его втолкнули ветром. Высокий, в расстёгнутой куртке, с пластиковым пакетом, в котором что-то позвякивало. От него несло водкой, сигаретами и луковыми чипсами. Лицо уставшее, но глаза весёлые — слишком весёлые. Те самые, в которых всегда читается: сейчас будет весело, но не тебе.
Он плюхнулся на полку напротив. Пахнуло сильнее. Он выдохнул и осмотрел вагон, как будто это его владения.
— Ну что, народ, поехали, а? — громко сказал он и хлопнул ладонью по своей коленке.
Никто не ответил. Кто-то сделал вид, что спит. Кто-то уткнулся в телефон.
Он не успокоился.
— Я, если что, Виталька. С Кемерово. Домой еду. С дембеля. Почти. Ну, не совсем, но считай, да.
Пауза.
— Кто откуда?
Я достала наушники, вставила в уши. Пустышка. Музыка не играла — батарея села. Но хоть вид был занятой.
— Девушка, а вы чего молчите? — он наклонился. — Не стесняйтесь. Дорога длинная, надо как-то скрасить.
Я посмотрела на него.
— Извините, не хочу разговаривать.
Он улыбнулся, криво.
— Ну что ты такая строгая? Красивым девушкам не идёт такая серьёзность.
— Я просто устала.
— А я вот — наоборот. Весёлый. Устал веселиться, но не перестал.
Он достал из пакета пластиковый стакан, бутылку и начал наливать. Прямо на столике. Ни спросить, ни оглядеться. Только хмыкнул, мол, «делов-то».
— Может, за знакомство? — поднял он стакан.
Я отвернулась. Женщина через проход фыркнула. Кто-то уже вздохнул. Проводника пока не было видно.
— Ты что, выпил и теперь хочешь познакомиться со всеми? — спросила я наконец. — Лучше успокойся.
Он усмехнулся.
— Ну а чё мне? Весело. У меня отпуск, свобода! Люди — надо же как-то сойтись.
— Мы не обязаны с тобой «сходиться». Ты просто мешаешь. Уже.
— О, началось... — он мотнул головой. — Ну не нравлюсь — так скажи. Не надо меня учить жизни.
— А ты попробуй себя вести так, чтобы тебя не надо было учить.
Он криво усмехнулся. Помолчал. Потом встал, громко, с хлопком, как будто вызов бросал воздуху.
— Ну всё, понял. Тут, значит, скучные попутчики. Окей.
Он пошёл по проходу — шатаясь, задевая сумки, кого-то по плечу хлопнул.
— Брат, где ты такие кроссы взял? А? Стиль!
Тот отодвинулся, ничего не ответил.
— О, малышка, у тебя пледик такой мягкий — можно потрогать?
— Нет, — сказала девочка лет пятнадцати и спрятала ноги.
Он не слышал. Вернулся.
— Никто не хочет быть человеком. Все такие чопорные! А ведь поезд — это жизнь. А жизнь — это движение! И водочка. И тепло.
Наконец подошёл проводник. Невысокий, но с таким лицом, что сразу ясно — он сюда не анекдоты рассказывать пришёл.
— Мужчина, ваш билет. И... просьба вести себя тише.
— Да я нормально, — заулыбался Виталька. — Просто немного расслабился.
— У нас не бар, а вагон. Если будет запах, шум, приставания — снимем с поезда. Предупреждаю один раз.
— А что я сделал-то? Поговорить нельзя, да?
— Можно. Но не со всеми сразу и не в полголоса. Особенно, если они не просят.
Он буркнул что-то, сел. Бутылку убрал. Вышел покурить. Вернулся — тише. Сел, заснул.
В вагоне выдохнули. Кто-то кивнул мне. Кто-то пробормотал:
— Хорошо, что сказал кто-то. А то они же такие — пока не врежешь, не поймут.
Я просто снова достала наушники. Вставила в уши — теперь музыка была. Поезд гремел по рельсам, а Виталька тихо сопел в углу, забытый, вытесненный, как неловкая деталь общего пространства.