...Продолжение, предыдущая часть здесь: https://dzen.ru/a/aFpb6aookEDXXxi9
Эпизод №22
Южный берег встретил нас с Руби не теплом — нет, это было бы слишком просто. Он встретил нас ветром, пахнущим солью и железом, и солнцем, которое обжигало не кожу, а память. Здесь всё было иначе: небо шире, лица спокойнее, но улицы — всё те же. Они могли быть на юге, на севере, где угодно — только не в прошлом. А мы его принесли с собой, как чемодан без ручки: нести тяжело, выбросить жалко.
Мы поселились в маленьком отеле у самого края города. Пыльный номер на втором этаже, скрипящий пол, постель, пахнущая крахмалом и одиночеством. В коридоре стоял вентилятор, который гудел так, будто умирал каждый час. Но нам было всё равно. Нам нужно было только место, где можно было закрыть дверь и слышать тишину. Не тишину, за которой прячется выстрел. А настоящую. Таких мест почти не осталось. Но это было одно из них.
Первую неделю мы почти не разговаривали. Я вставал рано, пил крепкий кофе и смотрел, как солнце просачивается сквозь пыльные жалюзи. Руби курила у окна, иногда рисовала губной помадой на стекле. Иногда — просто смотрела вдаль. Мы жили рядом, но не вместе. Как два человека, которых выбросило на один берег. Без слов. Без обещаний.
Я пытался забыть.
Келлера. Логана. Томми Ланса. Джинни Кросс. И Дэнни — в первую очередь. Он приходил во сне. Не с упрёком. С вопросом. «Ты сделал всё правильно, Вик?» И я не знал, что ответить. Потому что не было правильного. Была просто кровь. Просто грязь. Просто город, который вечно гниёт — а мы из него вырезали гангрену. Останется ли он жить — кто знает.
Однажды, на восьмой или девятый день, мы с Руби пошли к океану. Она надела белое платье. Первый раз за всё время я увидел её без макияжа. Глаза были чуть темнее, губы — бледнее. И лицо — настоящее.
Мы сели на песок. Волны били берег размеренно. Океан не знал, кто мы. И, черт подери, это было хорошо.
— Я думала, ты уедешь, — сказала она. — Один. Без меня.
— Я думал тоже, — ответил я. — Но ты появилась. На вокзале. И это стало что-то значить.
— А теперь?
Я пожал плечами.
— Теперь мы на берегу. И если кто-то спросит, кто мы — пусть сам придумает.
Она усмехнулась.
— Думаешь, кто-то ещё помнит Виктора Рено?
— Надеюсь, нет. А если да — пусть помнят, что я не сдался.
— Ты ведь мог. И ты знал, чем рискуешь. Знал, что город не прощает тех, кто раскачивает лодку.
— Но я больше не мог быть тем, кто молчит. Если бы я молчал ещё хоть день — я бы стал, как они.
Руби кивнула.
— А я всё ещё думаю, что это чудо. Что мы выбрались. Что ты жив.
— Я тоже. Иногда — по утрам — я трогаю шею. Проверяю: пульс есть. Значит, ещё дышу.
— И ты больше не хочешь возвращаться?
Я посмотрел на горизонт. Он был серо-синий. Нечёткий. Как будущее.
— Нет. Там всё закончилось. Всё, что можно было сказать — сказано. Всё, что можно было выстрелить — выстрелено. А остальное... это уже не наша война.
— А если кто-то придёт за тобой? За нами?
Я достал сигарету. Закурил.
— У меня всё ещё есть револьвер. Но теперь он лежит в нижнем ящике. Под рубашками. Я хочу, чтобы он заржавел там.
Она обернулась. В глазах — то ли свет, то ли слёзы. Но, кажется, это был просто океан, отражённый в зрачках.
— А я снова пою, — сказала она. — Здесь. В баре на набережной. Не для денег. Не для славы. Просто пою.
— Ты ведь всегда это умела.
— Нет. Раньше я пела, чтобы выжить. Теперь — чтобы вспомнить, как это быть живой.
Мы сидели ещё долго. Солнце садилось, медленно, лениво. Как будто знало: за этим вечером не будет выстрелов. Не будет бегства. Не будет боли.
Только ночь. Только мы.
Я не знал, что будет дальше.
Может, через месяц я снова сяду в поезд. Может, Руби исчезнет утром, оставив записку. А может — мы останемся.
Двое из города, который пытались изменить.
Двое, которые выжили.
И это, наверное, и есть конец.
Или — самое начало.
Эпизод №23
Кто-то постучал в дверь.
Не громко. Не настойчиво. Просто три удара — уверенных, как аккорды в мажоре, от которых в висках начинает гудеть. Я оторвался от окна. За окном моросил дождь. Офис пах пылью, виски и тлеющим концом сигары. Ничего не менялось.
Я встал, подошёл, медленно открыл.
За дверью стоял человек. Лет сорока пяти. Пальто, которое давно просилось на помойку. Чемодан. Лицо — уставшее, будто он сбежал не только от города, но и от собственной памяти. Глаза — такие, как у меня когда-то. До всего этого.
— Вы Рено? — спросил он.
Я кивнул. Он оглянулся, будто ждал, что за ним придёт призрак. Или двое с «Кольтами».
— Можно войти?
Я отступил в сторону. Он вошёл, огляделся. Поставил чемодан у стены. Сел, не спрашивая разрешения. Достал фотографию. Положил на стол.
— Её зовут Линда. Моя дочь. Пропала два дня назад.
Я посмотрел на фото. Девочка. Лет двадцать. Глаза большие. Улыбка — честная, как удар в живот. Я знал таких. Таких, кто исчезает в этом городе между магазинами, маршрутками и обещаниями.
— Полиция? — спросил я.
— Сказали: «Ждите. Совершеннолетняя. Может, сама ушла».
— А вы?
— Я знаю, что она не ушла. Её кто-то увёл. Я видел у дома чёрную машину. Без номеров. Два типа в шляпах. Один курил, другой смотрел в окно. На третий день она исчезла.
— Кто вы?
— Билл Стэнли. Бывший охранник. Сейчас — таксист. Я не знаю, кому звонить. Все мои старые знакомые — или мертвы, или за решёткой. Мне сказали: если кто и найдёт, то только вы.
Я зажёг новую сигару. Взял фото. Посмотрел ещё раз.
— Линда Стэнли?
Он кивнул. Взгляд не отрывался от пола.
Я облокотился на стол.
— Хорошо. Я возьмусь. Первые сутки — аванс. Если она не исчезла в канализации, я её найду. Но если всё не так просто — цена поднимется.
Он достал пачку купюр. Положил рядом с фотографией. Не много. Но честно.
— Спасибо.
Я кивнул. Он встал, взял чемодан, направился к выходу.
— Ещё кое-что, — сказал я, когда он открыл дверь. — Почему вы решили, что ко мне можно?
Он задержался на пороге. Усмехнулся.
— Я знал Дэнни Кросса. Он говорил о вас. Говорил: «Рено не святой. Но если тебя загнали в угол — иди к нему. Он вытащит. Или умрёт рядом».
Я ничего не ответил. Только кивнул. Он ушёл.
Я остался. Посмотрел на фото.
И сказал вслух:
— Входите. Только закройте дверь — тут сквозняк.
Новая история. Новый клиент. Новый ад.
Добро пожаловать в город, где у мёртвых нет алиби.
И у живых — уже нет выбора.