Когда январский вечер 1918 года опустился на заиндевелый Петроград, в Таврическом дворце впервые за долгие месяцы снова зажглись люстры. В зале собрались 410 делегатов — избранных во всенародном голосовании гражданами России. Это был момент, который ждали: Учредительное Собрание, обещание революции, воплощённое в плоть и слово. Нарядные, усталые, подозрительные и вдохновлённые — они несли в себе всё многообразие умершей империи.
Собрание должно было определить судьбу страны. Оно должно было утвердить конституцию, закрепить результаты революции и направить народ на путь свободы. Но в воздухе уже пахло столкновением: большевики, пришедшие к власти после Октября, не собирались делиться ею всерьёз.
С первых же минут стало ясно — это не союз, а распря. Яков Свердлов предложил принять «Декларацию прав трудящихся и эксплуатируемых», фактически — легализацию советской власти. Но Учредительное Собрание — устами эсеров и меньшевиков, всё ещё надеющихся на парламентскую демократию — отвергло инициативу. Большевики, не привыкшие к поражениям в голосовании, вскоре покинули зал. С ними ушли и левые эсеры. На их лицах было больше решимости, чем у тех, кто остался.
Ночь прошла в бурных, изматывающих дебатах. Одни призывали к миру и справедливости, другие — к порядку и «сдержанному прогрессу». Приняли декларации о земле, о мире, о народном праве, но это всё уже было... слишком поздно. Большевистская власть к утру скрутила ключ к этому залу.
Утром 6 января (по новому стилю — 19-го), делегаты попытались снова собраться. Но у дверей их встретил матрос-анархист Железняков, охранявший вход. Он бросил в лицо парламенту фразу, что стала эпитафией: «Караул устал».
Так Учредительное Собрание умерло, не прожив и суток. Его распустили официально, но по сути — его задушили в коридоре, между факельными речами и автоматами. Никто не защищал его — народ был слишком истощён, чтобы бороться за абстракции. Большевики победили не голосами, а временем. Они оказались быстрее, громче и бескомпромисснее.
Вечером того же дня ВЦИК опубликовал указ о его роспуске. Так закончилась последняя попытка в России встать на путь западного парламентаризма. Так окончательно началась советская власть — власть декретов, комиссаров и приказов.
Учредительное Собрание стало не органом власти, а символом проигрыша: проигрыша слабых перед решительными, мечты перед силой. Его судьба — не исключение, а предостережение. В новой России слова были вторичны. Первичны были действия. И те, кто действовал, — уже не сидели в зале. Они стояли у дверей с винтовками.