То воскресное утро было соткано из тишины и солнечных зайчиков, по паркету. Я сидела на кухне, обхватив руками чашку с почти остывшим кофе, наслаждаясь редким покоем. За окном щебетали воробьи, а в доме царила та особенная, томная тишина выходного дня. Марк, мой муж, еще спал наверху. Или так мне казалось.
Я подошла к раковине, чтобы сполоснуть чашку, и тут мой слух уловил что-то странное. Негромкий, приглушенный разговор. Доносился он не сверху, а из гостиной, что была через коридор. Я насторожилась. Марк встал? Но почему он не зашел на кухню, не поздоровался? И с кем он говорит? Мы были одни.
Тихими шагами, словно вор, я краем глаза заглянула в гостиную. Марк стоял спиной ко мне у большого окна, мобильный телефон прижат к уху. По его позе – опущенной голове, напряженным плечам – было видно, что разговор серьезный, даже тяжелый. Я уже было собралась тихонько уйти, дать ему поговорить, как вдруг услышала свое имя. Произнесенное не с теплотой, а с каким-то… раздраженным вздохом.
"… с Аней, мам, я не знаю, что делать. Она же совершенно…" – голос Марка оборвался, он нервно провел рукой по волосам.
Меня будто током ударило. Аня. Это же я. Сердце заколотилось так громко, что я боялась, он услышит его стук через всю комнату. Я прижалась к холодной стене коридора, затаив дыхание. Страшное любопытство, смешанное с леденящим предчувствием, приковало меня к месту.
"Я понимаю, сынок, я понимаю," – донесся из телефона голос моей свекрови, Ольги Петровны. Ее голос, обычно сладковатый в моем присутствии, сейчас звучал сухо и жестко.
"Но ты же сам виноват. Ты позволил ей слишком много. С самого начала. Помнишь, как она настаивала на этой дурацкой поездке после свадьбы вместо того, чтобы вложить деньги? Я же тебе говорила!" - продолжала свекровь.
Марк вздохнул, глухой, усталый звук. "Мама, это было три года назад…"
"Неважно!" – отрезала Ольга Петровна. "Это показатель. Она эгоистична, Марк. Думает только о своих хотелках. А что с работой? До сих пор сидит на твоей шее?"
Во рту пересохло. "Сидит на твоей шее"? Я же работала! Фриланс, дизайн, не всегда стабильно, но я вносила свою долю! Я сжимала кулаки, ногти впивались в ладони. Предательство жгло изнутри. Он делится с ней этим? Выставляет меня лентяйкой?
"Она пытается, мама," – Марк пробормотал неуверенно. "Но рынок сейчас…"
"Не оправдывай ее!" – шипела Ольга Петровна. "Она просто не хочет напрягаться. Удобно устроилась. А ты? Когда ты задумаешься о настоящей семье? О детях? Она же тебя водит за нос! Говорит, что хочет ребенка, но разве так ведут себя женщины, которые действительно хотят стать матерью? Она просто тянет время! Она боится ответственности, боится испортить фигуру!"
Каждая фраза была как удар ножом. Дети... Это была наша больная тема. Мы действительно говорили об этом, и да, были моменты страха, сомнений с моей стороны. Но обсуждать это с матерью? Выворачивать мои самые сокровенные страхи и сомнения наизнанку для ее язвительного разбора? Слезы предательски застилали глаза. Я чувствовала себя раздетой, выставленной на посмешище.
"Мама, не надо так…" – Марк попытался вставить слово, но голос его был слаб, беззащитен перед ее напором. "Она… она хорошая…"
"Хорошая?" – Ольга Петровна фыркнула. "Хорошая для чего, Марк? Для красивых фоток в инстаграм? Она тебя не ценит. Никогда не ценила. Ты для нее – кошелек и статус. Я вижу, как она смотрит на тебя иногда. В ее глазах нет любви, сынок. Есть привычка. И удобство".
Меня затрясло. От гнева? От боли? От осознания, что человек, которого я считала самым близким, позволяет другому так топтать меня, и даже не пытается по-настоящему защитить? Его "она хорошая" прозвучало как жалкое оправдание, а не убежденная защита.
"Но что я могу сделать?" – в голосе Марка слышалась беспомощность, почти детская. "Я же… я люблю ее".
"Любишь?" – свекровь произнесла это слово с ледяным скепсисом. "Или боишься остаться один? Боишься признать, что ошибся? Марк, очнись! Посмотри правде в глаза. Она тебя не достойна. Никогда не была. И знаешь что?" Голос Ольги Петровны понизился до зловещего шепота, который, казалось, прорезал пространство и вонзился прямо в мое сердце. "Иногда я думаю… для тебя было бы лучше, если бы она просто… исчезла. Как та твоя первая собака, помнишь? Неловкая случайность. Жизнь стала бы проще".
Воздух вырвался из моих легких бесшумным стоном. Мир сузился до точки. "Исчезла". "Неловкая случайность". Как… собака? В ушах зазвенело. Ноги стали ватными. Я не помнила, как оторвалась от стены, как сделала шаг назад. По щекам текли горячие слезы, но я их не чувствовала. Только ледяной ужас, сковывающий все тело.
Я не слышала, что Марк ответил на эту чудовищную фразу. Я уже бежала наверх, по лестнице, спотыкаясь, хватая ртом воздух. В спальню. Затворила дверь. Оперлась спиной о дерево, скользя вниз, пока не села на пол. Колени были прижаты к груди, голова гудела. "Исчезла". "Проще". Слова матери мужа. И его молчание… его жалкое бормотание в ответ.
Время потеряло смысл. Я сидела на полу, слушая бешеный стук своего сердца, пытаясь осмыслить услышанное. Весь наш брак, все улыбки Ольги Петровны за семейными ужинами, все ее "дорогая Анечка" – оказались фарсом. Маской. А Марк? Он знал. Он слушал. Он позволял ей ненавидеть меня. И не защитил. Ни разу по-настоящему не защитил.
Гнев, первоначально слепой и всепоглощающий, начал оседать, превращаясь в нечто твердое, холодное, расчетливое. Слезы высохли. Я поднялась с пола. Подошла к зеркалу. В отражении смотрела на меня чужая женщина – бледная, с красными глазами, но с незнакомым, стальным блеском во взгляде.
Я умылась ледяной водой. Переоделась в удобные джинсы и свитер. Спокойно собрала небольшую сумку: ноутбук, зарядки, документы, косметичка, смена белья. Все необходимое для нескольких дней. Действовала на автомате, с пугающей четкостью.
Потом спустилась вниз. Марк все еще сидел в гостиной, ссутулившись, с пустым взглядом, уставившись в потухший экран телефона. Он вздрогнул, когда я вошла.
"Аня? Ты… все слышала?" – в его голосе была паника.
Я посмотрела на него. Не на мужа. На человека, который позволил своей матери желать мне смерти. И не сказал ей: "Заткнись". Который годами слушал этот яд и, возможно, даже начал в него верить.
"Да, Марк," – мой голос звучал ровно, почти безэмоционально. "Я слышала. Каждое слово. Особенно то, что про собаку. И про то, как тебе было бы проще, если бы я… исчезла".
Он побледнел еще больше. "Аня, это не… она не это имела в виду… она просто злится…"
"Перестань," – я перебила его мягко, но так, что он замолчал. *"Не унижай себя оправданиями. Это было предельно ясно".
Я взяла сумку. Подошла к вешалке за курткой.
"Куда ты?" – он вскочил, голос сорвался. "Аня, давай поговорим! Я все объясню!"
"Объяснишь?" – я повернулась к нему на пороге. Солнечный свет из приоткрытой двери падал на его растерянное лицо. "Что именно? Как долго ты позволял ей так говорить обо мне? Сколько раз ты соглашался с ней в душе? Как ты планируешь сделать так, чтобы твоя мать больше никогда не переступала порог нашего дома? Или хотя бы как ты заставишь ее извиниться? Внятно и публично?"
Он открыл рот, но не смог вымолвить ни слова. Только смотрел на меня испуганными глазами. В них читалась растерянность, вина, но не было того огня, той яростной решимости, которая должна была бы быть у мужчины, чью жену только что пожелали "убрать".
Это молчание было ответом. Самым страшным ответом.
"Я поняла," – кивнула я. "Я уезжаю. Не знаю, на сколько. Не звони. Не ищи. Мне нужно время. Чтобы подумать. Обо всем".
Я вышла, закрыв за собой дверь без хлопка. Тихий щелчок замка прозвучал громче любого крика. Я шла по солнечной улице, не чувствуя тепла. В голове стучал только один вопрос, холодный и острый, как осколок льда:
Как долго он знал, что его мать считает меня чем-то, что нужно убрать? И почему он молчал? Молчал, пока ее слова не превратились в тихое, но отчетливое пожелание смерти? И самое главное – что он действительно думает об этом сам?
Ответы на эти вопросы определят все. Абсолютно все. И я найду их. Теперь уже знаю, где искать. Не в его оправданиях. А в его молчании. И в том, что он скажет своей матери после моего ухода. Ведь я оставила диктофон в гостиной. Включенный. Прямо под диваном. Тихий, незаметный свидетель. Собирающий улики для моего грядущего суда.
Мой следующий шаг зависел не от его слов ко мне. А от его слов *о* мне. Когда он думает, что его никто не слышит. Особенно – я.