Где-то в самой сердцевине моей памяти, среди всех детских впечатлений, одно вспыхивает с особой, почти физически ощутимой яркостью – это рыбалка. Но не та, что ассоциируется сейчас с дорогими снастями из углеволокна, с гулкими моторными лодками, рассекающими гладь, или с мерцающими экранами эхолотов, высвечивающими донные тайны. Нет. Это была простая, до предела аскетичная, советская рыбалка в ее самом чистом, незамутненном виде: потрепанная бамбуковая удочка, которую дед бережно хранил годами; жестяная банка из-под сгущенки, доверху набитая червями, копошащимися в комьях темной, влажной земли; кусок хлеба – чаще всего черного, «кирпичиком» – основательно засунутый в карман просторных холщовых шорт на случай затянувшегося ожидания; и сама дорога – неблизкий путь через огромный луг, еще окутанный предрассветной дымкой и серебрящийся от обильной, холодной росы, к старому, заросшему пруду на окраине села. Именно там, в этом затерянном мирке, нас терпеливо поджидали нехитрые трофеи – юркие караси; безмолвные витражи стрекоз, застывших на тростнике; и самое главное – всепоглощающая, умиротворяющая безмятежность, которой дышало каждое мгновение.
Каждое лето, словно по священному ритуалу, мы с дедом отправлялись на рыбалку. И это был не просто выезд на природу, нет. Это был настоящий праздник, долгожданное, выстраданное за долгие зимние месяцы событие. Подъем был затемно, когда ночь еще крепко держала мир в своих объятиях, а первые, самые смелые петухи только начинали пробовать голос – часов в пять утра, не позже. В доме еще витала затхлая прохлада ночи, пропитавшая стены и половицы, воздух был густой, неподвижный. Но на кухонном столе, под тусклым светом висящей лампочки, уже лежали нехитрые приготовления: толстый кусок хлеба, от которого отрезали нам по ломтю; маленький бумажный свёрток, аккуратно скрученный из газетной полосы, с крупной серой солью внутри; и неизменный спутник – дедов старенький алюминиевый термос, потертый, с едва читаемыми надписями, наполненный крепким, душистым чаем, который он заваривал с вечера, добавляя щепотку сушеной мяты с огорода. Удочка, наше главное оружие, была одна на двоих – верная, проверенная временем. Старая, из темного, гладкого бамбука, с облезлой изолентой – то черной, то синей, – туго стягивающей стыки колен, чтобы они не разъезжались. На леске болтался поплавок, собственноручно вырезанный дедом из белого, крупнозернистого пенопласта, покрашенный яркой красной краской только сверху. И крючок – небольшой, уже немного туповатый, от которого всегда, когда подносишь его к носу, вечно пахло железом, холодным и резким. Червей мы копали не где-нибудь, а прямо у себя в огороде, на задворках, возле старого сарая. Дед вываливал отсыревшую, покрытую мхом старую доску, лежавшую в тени. Мы брали маленькие лопатки или просто руками ковыряли землю под ней – прохладную, рыхлую, пахнущую грибами и гнилью. И если вдруг из комьев извивающимся розовым кольцом выкатывался жирный дождевой червяк, толстый и упругий, мы радовались, как дети, нашедшие настоящий клад, счастливо переглядывались и бережно опускали его в банку, на дно.
Дорога к пруду – это была отдельная глава нашего ежеутреннего романа. Мы выходили за калитку, и сразу же ноги погружались в высокую траву луга, буквально плавающего в росе. Она была такая обильная, что моментально пропитывала ткань наших штанов выше щиколоток, они прилипали к ногам, становясь холодными и тяжелыми. Подошвы кирзовых сапог или простых ботинок скользили по мокрым стеблям. А солнце в это время ещё только тянулось из-за деревьев дальнего леса, бросая косые, длинные тени и окрашивая восточный край неба в нежные персиковые и лиловые тона. Пахло всем богатством просыпающейся земли: свежескошенной травой (где-то уже косили на сено); едковатым навозом, который развезли на соседнем поле; и влажной, глубокой землёй, отдающей черноземом и корнями. Мы шли не спеша, размеренно, молча. Дед всегда говорил, его голос звучал тихо, но весомо: «Перед рыбалкой много говорить нельзя, рыба это чувствует». И мы верили ему безоговорочно, храня тишину, вслушиваясь в шелест травы под ногами и первые утренние голоса птиц.
Сам процесс ловли превращался в чистую медитацию. Устроившись на скользкой коряге, выброшенной на берег, или на перевернутом старом деревянном ящике из-под снастей, ты сидишь, подтянув колени к подбородку или вытянув ноги. Все внимание, все существо сосредоточено на маленьком поплавке, торчащем из зеркальной глади воды, покрытой редкими зелеными листьями кувшинок. Вглядываешься в эту красную точку так пристально, что глаза начинают слезиться, а мир вокруг теряет четкие очертания. А вокруг — тишина. Глубокая, звенящая, нарушаемая лишь редкими, подчеркивающими ее безмолвие звуками. Иногда далеко, у камышей, громко шлёпнется рыба, выпрыгнувшая из воды, и круги побегут по заводи. Иногда совсем рядом, в траве, резко щёлкнет кузнечик, словно камешек ударил о камешек. Иногда закричит кукушка из глубины леса, и ее голос, чистый и немного печальный, долго несется над водой. И вот в этой тишине, в этом полусне – дергается поплавок! Сначала легонько, неуверенно, как будто клюнула мелочь. Потом – сильнее, решительнее. Сердце замирает в груди, дыхание перехватывает. Все мышцы напрягаются. Ты делаешь резкую, но не размашистую подсечку – движение кистью вверх и на себя. И чувствуешь вдруг натяжение лески, упругое сопротивление! И на берег, описывая влажную дугу, летит блестящий, весь в тине и водорослях карась. Он бьется на траве, сверкая золотистой чешуей под утренним солнцем, пахнет речной водой и илом.
Мы ловили их десятками. Караси были крупные, солидные, пузатые от летнего изобилия, золотистые или серебристые, с темными спинками. Их бросали в старое эмалированное ведро, наполовину наполненное водой. В ведре они плескались, бились о стенки, создавая шелестящий, булькающий фон. И я всё время заглядывал туда, присаживаясь на корточки, будто в аквариум, наблюдая за их движениями, за игрой света на чешуе, за тем, как они толкаются носами. Иногда попадалась мелочь – мальки-пятачки или маленькие карасики. Их бережно брали в руку, теплую от солнца, и отпускали обратно в воду, следя, как они стремительно уходят в глубину. Иногда – неожиданный, более редкий гость – темный, почти черный, сильный линь или полосатый, с красными плавниками, хищный окунь, заставлявший сердце биться чаще. А однажды, это событие стало легендой наших с дедом выездов, дед вытащил после долгой, напряженной борьбы здоровенного карпа! Он был огромный, тяжелый, цвета старой бронзы, с мощным хвостом. Мы еле удержали его, чтобы сфотографировать на дедову «Смену». И мы с ним потом, вернувшись в село, чуть ли не всем селом хвастались, показывая фотографию и рассказывая снова и снова историю поимки великана. Этот карп стал олицетворением удачи, терпения и волшебства тех рассветов у старого пруда.