Сергей и Айседора Есенины-Дункан отправились в заграничное турне сразу после того, как обручились. Каждый получил свой вариант двойной фамилии: поэт — Есенин-Дункан, танцовщица — Дункан-Есенин. Позже в Германии советский брак признают недействительным, его придётся регистрировать вновь, и от двух фамилий у каждого останется только одна — русская.
Эта поездка не была свадебным путешествием. Айседора просто не могла остаться в Москве: у неё были запланированы гастроли, заключены контракты. Есенин решил поехать вместе с супругой, чтобы потом вместе с ней и вернуться. Перед отъездом поэт сообщил близкому другу Анатолию Мариенгофу, что его цель — «завоевать Европу».
Ранним утром 10 мая 1922 года Есенин и Дункан вылетели на аэроплане с подмосковного аэродрома в Кёнигсберг. Это был один из первых международных авиарейсов из Советской России. Остановки делали в Смоленске и Полоцке. Из Кёнигсберга супруги выехали поездом в Берлин, где поселились в отеле «Адлон» на главной улице города.
Фото: Bundesarchiv, Bild 102-13848F / CC-BY-SA 3.0, CC BY-SA 3.0 DE; Interfase, CC BY-SA 3.0, via Wikimedia Commons
Германия
Приезд известной в Европе танцовщицы из большевистской Москвы с русским мужем, поэтом, заинтересовал репортёров. Есенин дал очень краткое интервью эмигрантской газете «Накануне»:
Я люблю Россию. Она не принимает иной власти, кроме Советской. Только за границей я понял совершенно ясно, как велика заслуга русской революции, спасшей мир от безнадёжного мещанства.
В берлинском кафе «Леон» встречались представители «Дома искусств», образованного группой русских поэтов и художников в 1921 году. Здесь проходили литературные вечера — 13 мая один из них посетил Есенин.
Часть публики встретила его аплодисментами, но не все — здесь были и поклонники, и противники его творчества. В общем шуме и замешательстве кто-то крикнул «Интернационал!» Айседора, которая восхваляла русскую революцию, приветственно замахала рукой и крикнула по-французски: «Споёмте!» Часть публики запела гимн РСФСР. Другие начали свистеть и кричать: «Долой!»
Есенин завопил: «Всё равно не пересвистите нас!» и, заложив в рот три пальца, выдал свист громче всех, как разбойник, а потом начал читать свои стихи. Он прочёл «Не жалею, не зову, не плачу...», затем «Песнь о собаке», а закончил стихотворением с последними строками: «Говорят, что я скоро стану / Знаменитый русский поэт!» На этом зал взорвался аплодисментами.
Об инциденте с «Интернационалом» донесли во французское посольство, которое стало препятствовать въезду Есенина и Дункан в страну. Поэт был вынужден написать заместителю наркома иностранных дел Литвинову с просьбой: «... Если можете, то сделайте так, чтоб мы выбрались из Германии и попали в Гаагу. Обещаю держать себя корректно и в публичных местах "Интернационал" не петь».
Памятной встречей в Берлине стал завтрак с Горьким в квартире Алексея Толстого. Присутствовали жена Толстого Наталья Крандиевская, Айседора Дункан, Есенин и его приятель — русский поэт-имажинист Кусиков. Горький записал свои впечатления и размышления об этой встрече.
От кудрявого, игрушечного мальчика остались только очень ясные глаза, да и они как будто выгорели на каком-то слишком ярком солнце. Беспокойный взгляд их скользил по лицам людей изменчиво, то вызывающе и пренебрежительно, то, вдруг, неуверенно, смущённо и недоверчиво. Мне показалось, что в общем он настроен недружелюбно к людям. И было видно, что он — человек пьющий. Веки опухли, белки глаз воспалены, кожа на лице и шее — серая, поблекла, как у человека, который мало бывает на воздухе и плохо спит. А руки его беспокойны и в кистях размотаны, точно у барабанщика. Да и весь он встревожен, рассеян, как человек, который забыл что-то важное и даже неясно помнит, что именно забыто им? <...>
Дункан я видел на сцене за несколько лет до этой встречи, когда о ней писали как о чуде, а один журналист удивительно сказал: «Её гениальное тело сжигает нас пламенем славы». <...> Эта знаменитая женщина, прославленная тысячами эстетов Европы, тонких ценителей пластики, рядом с маленьким, как подросток, изумительным рязанским поэтом, являлась совершеннейшим олицетворением всего, что ему было не нужно.
Разговаривали Есенин и Дункан жестами, толчками локтей и колен. Они не знали языков друг друга, позже были вынуждены нанять переводчицу, которая ездила с ними из страны в страну.
За обедом Есенин прочитал стихи — отрывки из поэмы «Пугачёв» и «Песнь о собаке». Горький растрогался:
Взволновал он меня до спазмы в горле, рыдать хотелось. Помнится, я не мог сказать ему никаких слов, да он — я думаю — и не нуждался в них. <...>
После этих стихов невольно подумалось, что Сергей Есенин не столько человек, сколько орган, созданный природой исключительно для поэзии, для выражения неисчерпаемой «печали полей», любви ко всему живому в мире и милосердия, которое — более всего иного — заслужено человеком. И ещё более ощутима стала ненужность Кусикова с гитарой, Дункан с её пляской, ненужность скучнейшего бранденбургского города Берлина, ненужность всего, что окружало своеобразно талантливого и законченно русского поэта.
Вечером компанией решили поехать в Луна-парк. Есенин, посмеиваясь, наблюдал, как развлекаются почтенные немцы, но не нашёл в парке для себя ничего особенного. Горький оставил воспоминание:
Торопливость, с которой Есенин осматривал увеселения, была подозрительна и внушала мысль: человек хочет всё видеть для того, чтоб поскорей забыть. Остановясь перед круглым киоском, в котором вертелось и гудело что-то пёстрое, он спросил меня неожиданно и торопливо:
— Вы думаете, мои стихи — нужны? И вообще искусство, то есть поэзия — нужна?
Вопрос был уместен как нельзя более — Луна-парк забавно живёт и без Шиллера.
Фото: Bundesarchiv, Bild 102-00075 / CC-BY-SA 3.0, CC BY-SA 3.0 DE, via Wikimedia Commons
В Берлине у Есенина начались приступы депрессии. Он мог залезть на подоконник гостиничного номера и угрожать Айседоре выброситься из окна. Отношения между ними становились всё более напряжёнными, участились ссоры и скандалы. Есенин изнывал от скуки и недовольства: он не знал немецкого языка и не хотел учить его, ревновал Айседору к её славе, испытывал на себе необоснованную ревность супруги. Всё это провоцировало поэта на пьянство.
Однажды вместе с приятелем-имажинистом Кусиковым, который «прилип» здесь к поэту, Есенин сбежал от жены. Чтобы «выпивать и писать стихи», затейники выбрали тихий семейный пансион на Уландштрассе. Три дня Айседора искала Есенина, а на четвёртую ночь ворвалась в убежище. В столовой пансиона её муж, сидя в пижаме с бутылкой пива, мирно играл с Кусиковым в шашки под солидное тиканье часов. Увидев Дункан, Есенин попятился и скрылся в темноте коридора. Айседора устроила в столовой погром: сервизы и пивные кружки поплатились за выходку супруга. Выплеснув ярость, она нашла Есенина, велела ему «немедленно покинуть этот бордель и следовать за ней». Кусиков остался в заложниках пансиона, а через два дня Айседора получила огромный счёт.
После берлинских запоев Есенина Дункан решила увезти его в Висбаденский санаторий. Врач, который обследовал поэта, заключил, что ему необходимо бросить пить как минимум на два месяца, чтобы избежать развития психического заболевания. Есенин действительно перенёс нервный срыв и уже страдал от неврита, поэтому согласился следовать рекомендации.
Это первая часть рассказа о заграничных поездках Есенина. Если было интересно — ставьте лайк и подписывайтесь на канал, чтобы не пропустить следующие!