Часть пятая
Мы приближались к оживленной дороге. В месте соединения нашей тропы с трассой открывался вид, и мы часто видели проезжающие машины. Муза, видимо, утомилась от охоты и скрылась в овраге. На снегу остались темные пятна – ее добыча, странное напоминание о ее занятии. Часть мышей она, к моему удивлению, съела.
Когда мы прошли примерно половину вырубки, я заметил на следах Музы, тянущихся вдоль оврага, странные красные пятна, словно раздавленные ягоды. Это меня серьезно встревожило. Не хватало еще, чтобы моя единственная собака пострадала! Я начал звать Музу.
Когда Муза вернулась, я сразу же осмотрел её лапы, особенно подушечки и когти. К моему облегчению, никаких значительных или даже незначительных повреждений на его лапах я не обнаружил. Пока я осматривал свою собаку, Павел присел рядом и внимательно там изучил след, оставленный Музой. Он заметил при этом, что в самом его отпечатке крови нет, она видна только в верхней части оставленного следа. Это означало, что искать повреждение лап нужно не на подушечках, а немного выше. Действительно, красные пятна были заметны на её шерсти над лапой.
Мы снова позвали Музу и уже вместе с Павлом тщательно осмотрели её лапы в предполагаемом нами месте ранения. Несмотря на все наши усилия, мы ничего не нашли, но собака явно устала от этих наших манипуляций. Как только мы её отпустили, она убежала очень быстро. Я прошел по её следу и убедился, что он чист, без каких либо следов крови. Вероятно, рана была незначительной и зажила сама собой. Это меня успокоило.
Антон не помогал нам в наших ветеринарных исследованиях, в установлении диагноза для лап Музы. Он просто оставался рядом с нами недалеко, наблюдая за нашей работой и дожидаясь её завершения, чтобы продолжить путь вместе с нами. До нашей предполагаемой трассы оставалось совсем немного, и он мог уйти в любой момент, но предпочитал ждать нас. Похоже, трудный и рискованный переход по тайге сплотил нас больше, чем мы могли предположить. Пережитые вместе трудности стерли все наши мелкие обиды и недоразумения. Отношения наши улучшились, и жить стало гораздо легче.
Идя по лесной дороге, я смотрел на следы с красными отметинами, пытаясь вспомнить, видел ли я здесь Музу. Не мог вовсе вспомнить её в этом месте. Я хотел спросить Павла, но он уже разговаривал с Антоном о его отъезде.
– Антон, если надумаешь поохотиться на рябчиков, помни, что уехать нужно до наступления темноты. В темноте никто не подвезет.
– Да, наверное, никуда не пойду. Подожду на дороге… Нужно как-то выбраться отсюда, – в голосе Антона чувствовалось некоторое беспокойство.
– Не волнуйся, уедешь. Здесь можно рассчитывать только на лесовозы. Они обычно подвозят, – добавил я, – но учитывай, что лесовоз не сможет сразу остановиться. Ему потребуется метров сорок, а то и больше, чтобы затормозить при нынешних условиях погоды. Будь внимателен и успей добежать до него, иначе пропустишь желанный транспорт. Такое уже случалось и не раз у многих.
"Да, такое было," - согласился Павел. "Он проехал мимо, и мы решили, что он не остановится и уехал дальше. По ошибке мы развернулись в сторону населенного пункта, чтобы искать другой лесовоз, не обращая внимания на этот, который оказывается ждал. Однако он остановился, постоял некоторое время, а затем уехал. Мы услышали звук двигателя, когда он начал движение. Мы развернулись и попытались его догнать, но он уже тронулся и не стал ждать."
"За годы ожидания на тракте чего только не случалось, в надежде на попутный транспорт. Я хотел бы рассказать один интересный случай."
"Однажды я добрался до тракта почти в сумерках. Было еще светло, но скоро должно было стемнеть. Я надеялся, что мне повезет и я успею уехать."
Я рассчитывал на удачу, надеялся успеть выбраться отсюда. Но с каждой минутой мои шансы угасали все больше и больше. Был конец последнего месяца осени. Дорога была разбита, и машины проезжали мимо крайне редко. Я простоял час, потом два, и далее совсем уже стемнело. Никто не останавливался. На всякий случай я уже присмотрел сухое дерево на дрова, если придется ночевать здесь. Нашел на обочине старый скат и прислонил его к дереву. На нем можно было присесть отдохнуть, а при необходимости и поджечь, вдруг будет холодно и понадобятся топливо. С собакой, молодым кобелем по кличке Ветер, мы бы не замерзли.
Становилось ясно, что никто не подвезет, и пора было уходить с трассы и готовиться к ночлегу. Но я тянул время, не хотел жечь дрова раньше времени, экономил их, чтобы хватило до утра. Без огня в тайге практически не выжить, а здесь, на дороге, еще можно было немного подождать, хотя мы уже сильно замерзли. Я привязал Ветра к лямке рюкзака, оставив его на обочине, чтобы был рядом, а сам ходил туда-сюда вдоль дороги, пытаясь согреться и при этом развлечь себя, чтобы не совсем заскучать.
Казалось, никакой возможности спастись уже не было, но в глубине души теплилась слабая надежда. И вдруг случилось чудо – то самое "а вдруг". Остановился молоковоз, правда, довольно далеко от того места, где мы находились. Сначала я даже не поверил в такую удачу, подумал, что у него какие-то свои дела здесь могут быть. Бежать не решался, но глаз от него не отрывал. И тут он посигналил! Какое же это было счастье, что Ветер оказался рядом! Мы рванули к молоковозу со всех ног. Забравшись в кабину, водитель спросил: "Что, сильно хотел заночевать на трассе? Что ты там вытворял? Лезгинку, что ли, танцевал? Я, понимаешь, стою, жду, а вы и не шевелитесь! Уже хотел уезжать, но решил посигналить, вдруг не видите".
Я ответил: "Да я не сразу понял, что ты нас ждешь... Ты же далеко остановился. Думал, у тебя свои причины. Я не верил, что нам так повезет... Извини, друг. В темноте редко кто останавливается, сам знаешь. Я уже и не надеялся... Так что, прости"
Водитель махнул рукой: "Да брось, не стоит извиняться. Я и сам сначала думал проскочить, но потом передумал. Жалко твоего пса стало. Поэтому и остановился подальше," - худощавый мужчина с крепкими мускулами широко улыбнулся, повернулся ко мне, подмигнул и выпрямился, словно гордясь своим поступком. Он нажал на газ и уже серьезно добавил: "Собаку жалко. Видно, что замерз совсем. Наверное, голодный в тайге?"
Я ответил: "Да, немного проголодался. Набегался. Работал в тайге. Он еще молодой, это его первая осень в лесу."
"Умный пес?" - спросил водитель.
"Старается. Не хочу хвалить, чтобы не сглазить, но и плохого о нем не скажу," - ответил я.
"Правильно. Понимаю. У меня у самого две собаки: кобель и сука. А в тайгу никак не могу вырваться уже который год. Работа такая вот. И собаки мои совсем измучились – в лес рвутся," - пожаловался водитель, с явной симпатией поглядывая на Ветра, который устроился у моих ног, положил свою большую теплую голову мне на колени и, казалось, наслаждался теплом и покоем.
"Да, случается, что даже в темноте люди останавливаются, но лишь ради спасения замерзшей собаки... Такова Сибирь", - завершил я свой рассказ.
Погруженные в воспоминания и не торопясь, мы приближались к дороге. Когда до нее оставалось около трехсот метров, раздался долгожданный собачий лай. Мы с Павлом очень его ждали! Лай был уверенным и звал нас, словно лаял не щенок, а взрослая рабочая собака. Оглядевшись, мы увидели нашу Музу справа, немного позади, на вырубке. Она забралась на кучу бревен и лаяла то вниз, в эту кучу, то вверх, будто звала на помощь. Эта черная груда бревен на вырубке, где Муза что-то обнаружила, напоминала нечто среднее между аккуратно сложенным штабелем и небрежно сваленной кучей длинномеров. Было очевидно, что бревна никто не собирается вывозить, и они просто сгниют здесь.
"Нашла все-таки! Молодец, Муза!" - радовался Павел. "Представляешь, нашла в бревнах! Как думаешь, это колонок?"
Посмотрим, кто там у нее. Может, колонок, а может, горностай. Главное, залаяла!
Голос подала, да еще как! - ликовал напарник.
И правда, мы оба были вне себя от радости. Как же мы ждали этого лая!
Ну что, Антон, пора, наверное, прощаться. Павел тебя проводит до трассы, посадит на попутку, а мне нужно к Музе. Лает - надо посмотреть, чтобы не испортить собаку.
Да бросьте, мужики, чего смеяться. Считайте, я уже на трассе. Сам дойду, сам и уеду, не маленький. Не нужна мне нянька, - усмехнулся Антон, но отказался от провожатого вполне уверенно и полез в рюкзак за чехлом для ружья.
Антон, а не хочешь с нами сходить, посмотреть, на кого она там лает? Скорее всего, колонок или горностай. Но вдруг соболь? Не интересно? - спросил Павел. - Потеряешь от силы полчаса, не больше. Время у тебя еще есть.
Да нет, пойду на трассу. Разбирайтесь тут сами, - ответил Антон, разбирая ружье и укладывая его в чехол.
Я наблюдал за Музой, которая, ловко перебираясь по бревнам, металась по штабелю, словно выслеживая кого-то. Казалось, внутри кто-то перемещается, не давая ей покоя. Я беспокоился за ее лапы – уж очень она рисковала. Павел напутствовал Антона не убирать ружье, уверяя, что в сосняке у тракта тот обязательно поднимет пару рябчиков. Антон, взвалив рюкзак, попрощался и ушел. Когда мы с Павлом подошли к Музе, она вдруг спрыгнула и с яростным лаем бросилась к левому торцу штабеля. Дождавшись нас, она осмелела и, казалось, готова была вцепиться в неведомого зверя. Мы двинулись к ней, чтобы посмотреть, на кого она так лает. В этот момент внутри штабеля раздался грохот. Не успели мы опомниться, как Муза сорвалась к противоположному торцу, приняла боевую стойку и с агрессивным лаем преградила путь невидимому врагу. Видимо, внутри штабеля были пустоты, по которым и носилось это существо, задевая хлысты, которые, раскачиваясь, создавали этот жуткий грохот.
Муза теперь лаяла у тонких концов хлыстов, словно у хвоста поленницы. Мы с Павлом бросились к ней на помощь. Но стоило нам приблизиться, как внутри штабеля снова раздался грохот, и Муза умчалась обратно к его началу. Стало ясно, что собака боится скорее нас, чем того, что скрывается в поленнице. Она убегала от нас в противоположную сторону. При этом лай Музы стал менее злобным, как будто она давала нам время понять, в чем дело.
Честно говоря, мы были в полном недоумении. Мы думали, что в штабеле мог спрятаться колонок или горностай, ведь это их любимые места. Но колонок слишком мал, чтобы производить такой грохот, а горностай и подавно. Кто же тогда там?
"Может, туда забралась раненая коза?" - предположил Павел.
– Не уверен, – произнёс я. – Там, похоже, кто-то есть. Козе там негде развернуться. Нужно осмотреть, может, найдём какие-нибудь следы.
– А если кто-то забрался туда до снегопада? Какие тогда следы?
Действительно, с этим не поспоришь. Если кто-то был там до снега, следов не будет. Но я всё равно решил обследовать местность вокруг штабеля. С другой стороны штабеля я нашёл только следы Музы. Получалось, что она пробежала там дважды, в одном направлении. На следах снова были красные пятна, и стало ясно, что у неё повреждена правая нога. След теперь был не ровной линией, как раньше, а двойной, как бывает, когда собака бежит галопом. Стало понятно, где отпечатки правой лапы, а где – левой. Судя по длине прыжков, она неслась во всю прыть. Наверное, поэтому и рана открылась, подумал я. Но почему она так мчалась? Что её напугало? Непонятно.
Осмотр окрестностей нам так ничего не дал. Кто прячется под брёвнами, осталось загадкой.
Мы с Павлом приблизились к лающей Музе, которая стояла у штабеля дров. В торце штабеля была большая ниша, и мы попытались заглянуть внутрь. Когда мы наклонились, чтобы рассмотреть, что там, Муза, подбадриваемая нашей близостью, с яростным лаем начала осторожно продвигаться вперед. В этот момент изнутри раздались злобные, хриплые звуки. Мы предположили, что это колонок. Хотя обычно колонок, защищаясь, стрекочет, мы этого не услышали. Однако тембр звуков, их сиплость с кошачьими оттенками, убеждали нас, что там именно колонок. Других объяснений у нас не было. Муза, дрожа от возбуждения, продолжала отчаянно лаять и короткими прыжками продвигаться вглубь штабеля. Она явно чувствовала присутствие врага и была в ярости. Внезапно справа появилась рыжая, довольно крупная голова с оскаленной, белесо-рыжей пастью, издававшая эти угрожающие звуки. Голова высунулась довольно высоко над землей.
Это был не колонок. Это оказалась лиса. Рыжая морда хищника то исчезала, то возникала вновь, и из её пасти вырывался хриплый, похожий на птичий, лай, полный угрозы. Внезапно и голова, и этот сиплый звук пропали. Мы замерли в недоумении, не понимая, что происходит. Но грохот сдвигаемых бревен прояснил ситуацию: лиса спасалась бегством.
Муза, увидев, как убегает враг, бросилась в погоню. На этот раз она не стала обходить штабель, а смело ринулась внутрь, с тем же грохотом разбрасывая бревна. Я испугался за свою молодую собаку. Я кричал Музе, пытаясь остановить её, но она была увлечена преследованием. Она продолжала ворочать бревна, стремясь догнать добычу. Я, с ружьем наготове, побежал к концу штабеля, где, как я предполагал, должна была выскочить лиса.
И действительно, она выскочила оттуда, с шумом продираясь сквозь бревна, и помчалась прочь. Следом, с таким же грохотом, вылетела и моя Муза. Я вскинул ружье. Павел закричал: "Не стреляй, попадешь в собаку!". Лиса бежала совсем рядом, метрах в десяти, поэтому я взял минимальное упреждение. Прозвучал выстрел, и заряд мелкой дроби, предназначенной для рябчика и не успевшей сильно рассеяться, ударил в снег прямо перед мордой лисы.
Стоит отметить, что и сам выстрел, и выбор упреждения произошли инстинктивно, на уровне рефлексов.
Лиса, испугавшись, замерла, как я и предполагал. Этой короткой паузы хватило Музе, чтобы догнать её и вцепиться зубами в основание хвоста, пытаясь удержать. Но лиса, дикое животное, мгновенно контратаковала, впившись зубами в щёку собаки. Муза взвизгнула от боли и неожиданности, упала в снег и выпустила лисий хвост, тщетно пытаясь вырваться из цепких челюстей. Мне пришлось вмешаться.
Я бросился к ним и легонько ткнул лису ружейными стволами в морду, боясь повредить оружие. Этого оказалось достаточно: лиса отпустила Музу и злобно ощерилась на меня. В этот момент подоспел Павел и придавил лису своим валенком на ногах к земле. Муза лежала на снегу, поскуливая от боли и обиды, с опаской поглядывая на лису.
Павел предложил найти палку, чтобы не портить шкуру выстрелом – лисьи меха тогда были в моде.
Заснеженная вырубка не предлагала ничего полезного, даже крепкой палки не сыскать. В тайге без топора никуда, особенно зимой, когда ночевка в лесу может стать вопросом выживания. Найти дрова под толстым слоем снега – задача не из легких, и здесь топор – незаменимый инструмент. Он поможет добраться до сухостоя, свалить дерево и обеспечить себя теплом на всю ночь. Приходится вертеться у костра, согревая то один бок, то другой, забыв про сон, лишь изредка позволяя себе короткую дрему. Главное – не замерзнуть.
Поэтому мысль о том, чтобы справиться с лисой палкой, казалась мне нереалистичной. Я открыл ружье, извлек из ствола патрон с крупной дробью, предназначенный для глухаря. Ножом удалил картонную прокладку и высыпал дробь на ладонь. Вернув в гильзу лишь три дробины, а остальное выбросив в снег, я заткнул ее обрывком тонкой ткани, который всегда ношу с собой, чтобы дробь не высыпалась.
В тайге, во время долгих переходов, охотник использовал кусочек ткани, накинутый на ноготь большого пальца, чтобы очищать шкурки белок. Три выстрела решили судьбу лисы. Это был крупный, сильный зверь с роскошным мехом песочного оттенка, украшенным серебристой сединой на кончиках. Добыча оказалась ценной, но главное было в другом: у лиса не хватало одной лапы.
У лиса было не четыре лапы, как положено, а только три. Вместо правой задней ноги у него была лишь культя, обрубленная по скакательный сустав. Рана была свежая и кровоточила, и стало ясно, что кровавые следы принадлежали не собаке Музе, а этому лису. Мы с Павлом ошибочно приняли его следы за собачьи, что неудивительно на глубоком и рыхлом снегу. Молодая и стройная лайка оставляет похожие отпечатки. Но теперь всё встало на свои места. Видимо, Муза напала на лиса, когда тот охотился на мышей или отдыхал в укромном месте. Обычно лис просто убежал бы в тайгу, но теперь, понимая, что на трёх ногах ему не уйти от собаки, он спрятался в колоднике. Вероятно, он уже бывал там раньше и хорошо знал это место.
Самое невероятное в этой истории было то, что лис сам отгрыз себе лапу. Об этом свидетельствовало проволочное кольцо, которое я заметил у него на голени.
Петля была сделана не по стандарту. Обычно для ловли зайцев используют нержавеющую нихромовую проволоку, а эта была из обычной, обожжённой, ржавой черной стали, к тому же заметно толще, чем положено. Попавший в неё лис, конечно, пытался вырваться и, видимо, провёл в ловушке не одну ночь. В итоге он отгрыз себе лапу по скакательный сустав, но это не помогло. Постоянно дёргаясь, он сильно затянул петлю на голени, прямо над суставом. К несчастью для зверя, сустав оказался шире голени, и вытащить обрубок лапы из петли ему не удалось.
Вероятно, он продолжал попытки освободиться, и старая проволока, неизвестно кем установленная, в конце концов сломалась у самой петли, оставив маленький кончик, загнутый крючком. За этот крючок зацепилась небольшая петельная проушина, зафиксировав проволочное кольцо на голени лиса. Именно благодаря этому обстоятельству мы и смогли разобраться в этой сложной и удивительной истории.
Возвращаясь в зимовье, мы уже знали, что Антон уехал. Павел специально проверил это на трассе. Нас же не покидала мысль о невероятной жажде жизни и стремлении к свободе, которые заставляют дикого зверя отгрызать себе лапу. Этот суровый и свободолюбивый дикий мир поражал.
Позже, при случае, я с удовольствием рассказывал эту, как мне казалось, романтическую историю. Слушатели обычно разделяли мой взгляд на произошедшее.
Однажды, возвращаясь с охоты в чунской электричке, я ехал напротив немолодого, худощавого и смуглого мужчины лет шестидесяти. Его осанка выдавала человека, знающего себе цену. Мы долго ехали в тишине, пока, наконец, молчание не стало неловким, и мы не заговорили.
Я возвращался с охоты, когда попутчик поинтересовался моими успехами и местами, где я побывал. Быстро стало ясно, что он и сам является опытным охотником, хорошо знакомый с этими краями. Разговор завязался у нас очень легко сам собой. Долгая поездка, монотонный стук колёс и мелькающие за окном привычные таёжные виды создавали атмосферу для нашей неторопливой беседы о тайге и об охоте. Он делился своими историями, а я рассказал ему случай с лисовином. Его объяснение оказалось простым и прозаичным: "Петля пережала ногу, кровь перестала поступать, ночью приморозило, и он её отгрыз." Меня поразила такая приземлённость. После этого я стал реже рассказывать эту историю, а если и рассказывал, то без прежнего энтузиазма.
Прошло с тех пор много времени, я стал намного старше того человека, с которым ехал тогда в электричке до своей станции. Но я до сих пор не уверен в его словах о том, что все было просто: лапа затекла, и он ее тогда отгрыз, как ненужную ветку. И все же иногда меня мучает вопрос: а как же тогда наши питомцы собаки? Мои и охотничьи собаки моих знакомых часто попадали в заячьи петли у нас в тайге. Но ни разу я не слышал, чтобы хоть какая то собака, попавшая в петлю, отгрызла себе лапу. Именно в петлю, а не в капкан. С капканом - это совсем другое дело. Но может быть собаки надеятся на самого человека и терпеливо ждут, что им помогут.
И еще интересные каналы: