Папка

Я ехала к отцу. К папке. К папуле. 

Зачем? Не знаю, ноги сами понесли. Когда в жизни все рушится, когда не видишь уже смысла в том, чем занималась последние двадцать лет, когда кажется, что дальше ничего хорошего уже не будет и не ждёт, когда... Когда ты сильная, зрелая, самодостаточная, все у тебя, вроде бы, хорошо, все у тебя есть, но внутри... Внутри плачет, рыдает маленькая девочка... Кто, если не папка, поймет ее, пожалеет и поддержит? Кто ещё найдет правильные слова?

Мамы не было уже шесть лет - ушла очень быстро, сгорела от рака всего за четыре месяца. Тогда, когда ее не стало, я не отходила от отца, постоянно, неотлучно была рядом, кормила чуть ли не с ложечки, напоминала, что нужно принять душ, побриться, причесаться, почти силой выводила его на улицу, а иногда ночами часами возила по спящему городу. Мы тогда просто ехали и молчали. Да, просто молчали, но и этого было достаточно, ведь когда между людьми существует крепкая неразрывная связь, они понимают друг друга безо всяких слов.

Вот и сегодня. Он понял, он сразу все понял. Открыл дверь, удивлённо приподнял кустистые брови, пытливо заглянул в глаза:

– Я к тебе, пап. Можно?

– Конечно можно, дочь. Надолго?

– Не знаю... Может, насовсем.

– Ну пошли, раз так, твоя комната тебя ждёт, мы с мамой там ничего не меняли, все на своих местах, ну ты знаешь. Ужинать будешь?

– Нет, я не голодная.

Отец молча взял мою сумку, отнес ее в комнату, потом, пока я раздевалась и мыла руки, прошел в кухню, чем-то загремел.

– Пап, не суетись, я же сказала...

Я остановилась, как выкопанная, слова застряли в горле, на глазах выступили слезы. 

Папа неспешно накрывал на стол: бутылочка настойки его собственного приготовления, отварной картофель, маринованные грибы. Он всю жизнь был заядлым грибников, сколько лесов мы с ним объездили в детстве! 

– Садись. Лечить тебя будем. Возражения не принимаются.

– Но...

– Иногда можно, Нютка.

Нютка... От этого ласкового обращения в груди стало тепло, а слезы, которые я так долго, так старательно сдерживала, сами брызнули из глаз. Они лились потоком, казалось, что им никогда не будет конца. Я рыдала, уткнувшись распухшим красным носом в родное плечо, а отец ласково гладил меня по голове:

– Поплачь, моя девочка, поплачь, моя родная, выпусти боль, станет легче.

Он ничего больше не говорил, ни о чем не спрашивал, просто баюкал, как маленькую, в своих сильных руках, и мне стало так хорошо, так спокойно. Захотелось все-все рассказать ему, пожаловаться, прямо как в детстве, когда в садике меня побил противный Колька Смирнов.

– Я больше не могу так, пап, понимаешь, не могу!

– Как - так, дочь?

– А вот так. Куда все делось? Мы же любили друг друга, двадцать лет прожили, у нас взрослая дочь, у нас дом, свое дело, которое мы вместе поднимали с нуля... Но...

Я замолчала, пытаясь подобрать наиболее точные, правильные слова для описания ситуации, которая сложилась в моей семье. Отец не торопил, сидел молча, ожидая, когда я продолжу свой рассказ. Он всегда умел слушать, как никто другой, мой папка, я знала это.

– Мы живём, словно чужие, пап, - вновь заговорила я, - Он больше не любит меня, не ценит, понимаешь? Я ведь все вижу, все чувствую. Он почти не разговаривает со мной, а если я вдруг сама решусь заговорить хоть о чем-то, сразу вспыхивает, грубит, кричит. Иногда мне кажется, что он презирает меня, не на ви дит, как будто я чужая ему. Порой он смотрит на меня так, словно только что впервые увидел, и в этом взгляде больше нет любви, нет нежности, только презрение и даже какое-то отвращение... Понимаешь?

Отец молча кивнул, явно ожидая, что я продолжу. Его взгляд изменился, стал странным, в нем как-будто плескалась боль, вина и отчаяние. Или мне все это просто показалось?

– Сегодня я попросила забрать меня с работы. Моя машина в сервисе, ещё пару дней там будет, а на такси я не люблю ездить, да и зачем, ведь ему же по пути. Он забрал, конечно. Но по его недовольному лицу я поняла, что сделал это просто из чувства долга, что, будь его воля, ни за что бы не приехал. А потом, когда мы уже подъезжали к дому, я попросила заехать в магазин за продуктами, и...

От воспоминания о том, что произошло несколько часов назад, в груди все сжалось, слезы хлынули с новой силой. Боже, а мне казалось, что я все уже выплакала.

– Он так кричал, пап. Обвинял меня в том, что я заранее не подумала о покупках, говорил, что можно из дома заказать доставку, что я отвлекаю его от важных дел. А я терпеть не могу эти доставки, постоянно кладут плохие фрукты и овощи, в прошлый раз положили курицу, у которой вот-вот закончится срок... Я же для нас стараюсь, чтобы как лучше, чтобы все свежее, чтобы... 

В общем, в магазин мы не поехали. Он отвёз меня домой, дождался, пока я выйду из машины и резко дал по глазам. Я звонила ему, хотела узнать, куда он поехал, когда вернётся, но он не брал трубку. А потом... Потом я пришла домой, включила компьютер, в там у него были открытв страничка... 

Дальше говорить я уже не могла. Было так больно, так обидно, так жалко себя, что разрыдалась пуще прежнего.

– Другая? 

Я отрицательно покачала головой. Слава Богу, нет. Пока ещё нет. Но, судя по всему, все к этому и идёт, давно уже идёт.

– Тогда что?

– Он переписывался там со своим другом, Пашкой, помнишь его? На юбилее у меня был с женой, высокий такой блондин.

Отец кивнул.

– Он писал, что мы... Что я... В общем, он говорил, что не понимает, как столько лет прожил со мной, что я очень изменилась, что я уже совсем не такая, какой была двадцать лет назад. Что со мной не о чем поговорить, что я... Что я неуклюжая, неинтересная, пресная, что я превратилась в клушу, пап, в клушу! За что он так со мной? Почему? Да, конечно, я изменилась за двадцать лет, но разве же всё так плохо? Я не располнела, не распустила себя, да я на нашу годовщину спокойно платье свадебное надела, пап! Слежу за собой, и маникюр, и прическа, и макияж... Дома чисто, еда всегда есть, рубашки его выглажены, работаю... Ведь работаю, помогаю во всем ему, да если бы не я, ещё неизвестно, как бы он все потянул один? А он...

Он писал Пашке, что я стала скучной, что у меня ограниченный круг интересов, что я похожа на пенсионерку, ничего не хочу, ничему не радуюсь.Что-то там было ещё про бытовуху, про то, что меня, кроме нее, ничего не интересует, что исчезла страсть, нет больше огня... Да какой, к черту, огонь через двадцать лет брака? 

– Когда это началось, Нютка?

– Не знаю... Точно не могу сказать, но вроде после того, как уехала из дома Дианка.

– Понятно.

— В общем, я не стала ждать, когда он вернётся. Я написала ему записку. Все, что накопилось, вылила на бумагу. Если со мной так трудно, если ему стало скучно, неинтересно, если все перегорело, то тогда зачем мучить себя?

– Но ведь ты любишь его?

– Да, люблю. Именно поэтому я уехала сегодня. Чтобы не мешать. Я попросила его подумать, принять решение. Мы же ещё не старики с ним, он ещё может встретить ту, с которой будет чувствовать себя счастливым...

– А ты?

– А я отпущу. Если он захочет уйти, я не стану мешать. Пусть так. Может быть, и я когда-нибудь смогу снова стать счастливой... Без него...

– Знаешь, дочь, что я тебе скажу, - немного помолчав, тихо произнес мой отец, - Может, банально прозвучит, но ломать - не строить. Разрушить все очень легко, это можно сделать за считанные минуты, а вот собрать потом, починить... На это уйдут долгие годы, да и то, как не склеивай разбитую чашку, а трещины никуда не денутся. Помнишь тот год, когда ты уехала учиться в Москву? 

– Да, конечно, - я непонимающе смотрела на отца. При чем здесь это?

– Нам с твоей мамой тогда было чуть меньше лет, чем вам с Андреем сейчас. И мы тогда чуть не развелись, Нютка.

– Как? - у меня перехватило дыхание.

Я ведь часто приезжала домой, и все было по-прежнему. Я не видела, не замечала, что между мамой и отцом что-то происходит, что-то не ладится. Или просто не обращала внимания? Студенческая жизнь тогда так захватила меня, что мне просто не было ни до кого дела.

– Да, дочь. И виноват в этом был я и тоьок я. Тогда к нам в коллектив пришла новая сотрудница, Леночка. Молодая, ей и тридцати пяти ещё не исполнилось, красивая, эффектная. А как с ней было легко! Она так заразительно смеялась над моими шутками, так льнула ко мне, так смотрела на меня. В общем, я, как павлин, распустил хвост, почувствовал себя мужиком, подумал, что я ещё, оказывается, ого-го, раз такие женщины обращают на меня внимание. Где бы я ни был, везде перед моими глазами стояла Леночка. А дома меня ждала твоя мама. Такая привычная, такая простая и понятная. Как ты сказала, назвал тебя Андрей? Скучная, пресная, неинтересная? Клуша? Вот в точности так же я думал тогда о твоей матери.

Я молчала, не в силах вымолвить ни слова. Боже мой! Да не может такого быть! Папка, мой папочка, самый сильный, самый добрый, самый честный и справедливый, так поступил?

– Не смотри на меня так, Нютка, мне и самому до сих пор стыдно за все, через что я заставил пройти тогда твою маму, - отец горько усмехнулся, - Ду рак! Напыщенный индюк! Она все терпела, все видела, да я особо и не скрывался. Мне стало душно с ней, не хотелось находиться в одной квартире, не хотелось делить с ней постель, разговаривать - да ничего мне уже с ней в тот момент не хотелось. Я постоянно сравнивал ее с Леночкой, и сравнение это, естественно, было совсем не в пользу твоей матери. 

Так продолжалось полгода. Нет, ты не подумай, я не изменял ей, с Леночкой мы только переглядывались, перешучивались, болтали, иногда обедали вместе, и порой будто случайно прикасались друг к другу... Но дальше этого дело не шло, хотя, каюсь, мысли такие меня не раз посещали, да и Леночка явно была бы не прочь перевести наши с ней отношения на новый уровень, она не раз давала мне это понять. Но... Что-то останавливало меня. Может быть, чувство долга перед семьёй, совесть - не знаю. Но твоя мама, она же все понимала. И в один прекрасный день она сама вызвала меня на разговор. Сказала, что не хочет мешать моему счастью, что видит, как мне тяжело, и знает, что я сам никогда не решусь уйти из семьи. Сказала, что не держит меня, что все понимает, и если я захочу уйти, она пожелает мне счастья. Она уехала тогда, дочка. Помнишь, в санаторий, на две недели?

– Да, я тогда ещё удивилась, с чего вдруг? Зимой, да ещё и отпуск за свой счёт оформила.

– Но перед отъездом она просила меня хорошо подумать, все взвесить и принять решение. Сказала, что если я уйду, то назад дороги уже не будет, потому что жить с предателем она просто не сможет.

Ты знаешь, в первый момент я испытал облегчение и даже радость. Между нами больше не было недосказанности, мы все выяснили, она все поняла и дала мне полную свободу действий. Неделю я жил, как хотел, но думал, думал над тем, что она сказала.

А потом... Однажды я пришел домой, в пустую холодную квартиру, сел и представил, что на нашей кухне будет хозяйничать Леночка, готовить мне завтрак по утрам, гладить мне рубашки... А твоей мамы больше не будет рядом, совсем, никогда. И мне стало так тошно. Я ясно увидел, что не нужна мне никакая Леночка, что она - не та, а та, та самая - она же всегда была рядом со мной, и до сих пор рядом. Я понял в тот день, что все ещё люблю твою мать, и от мысли о том, что она уйдет, мне стало так плохо, что даже сердце закололо.

На следующий день я поехал к ней в санаторий, всеми правдами и неправдами убедил администрацию продать мне путевку, и оставшееся время мы с ней провели там вдвоем. Жили в разных корпусах, но ежедневно ходили на свидания, много разговаривали. И каждый день я умолял нее простить меня, дать мне второй шанс. И она простила. Мы все выяснили, Нютка, и наши отношения с тех пор стали только крепче. Когда ее не стало, я так винил себя, дочь. Я думал, какой же я был ду рак, не ценил ее, не берег. Полгода, дочка, полгода прошли для нас с ней впустую, а сколько нервов я ей вымотал за это время! А ведь мы могли бы быть просто счастливы тогда, если бы не я, не мои непонятные иллюзии и желания.

Я молчала. Я не знала, что сказать ему на это, как реагировать. Эта исповедь была настолько неожиданной, настолько шокирующей, что у меня закончились все слова.

– Не осуждай меня, Нютка, я знаю, я подлец, я каждый день сам сужу себя за это.

– Я не осуждаю. Я понимаю, пап, зачем ты мне рассказал все это.

– Вот и хорошо. А сейчас пойдем спать, уже поздно. Утро вечера мудренее, дочка.

Утром я проснулась дома. В своей постели, среди родных, с детства знакомых стен. С кухни доносился аромат папиного фирменного омлета, солнце било в глаза сквозь полупрозрачные занавески, в на душе было почему-то легко и спокойно.

Весь день мы провели с отцом вместе: играли в шахматы, гуляли в парке, пообедали в небольшом уютном кафе недалеко от дома. А когда вернулись, на лестнице возле двери сидел Андрей.

– Анютка! - он вскочил, бросился было ко мне, но наткнулся на холодный взгляд отца, остановился, опустил голову, – Поговорим?

Мы долго сидели в машине, до позднего вечера. А потом поднялись домой, за моими вещами. 

Андрей на прощание крепко пожал отцу руку, и с чувством сказал:

– Спасибо.

– Да не за что. Ты береги её. А ты, - он повернулся к мне, - Если вдруг что, то знай, что твоя комната всегда свободна.

Может быть, кто-то скажет, что я поторопилась вернуться к мужу, что нужно было ещё посмотреть, подумать, но я ни о чем не жалею. Да, пусть порой у нас не все гладко, но та история многому нас научила, и теперь мы стали относиться друг к другу гораздо бережнее. Ведь разрушить, и впрямь, совсем несложно, а вот сохранить, приумножить - для этого нужны силы, нужно обоюдное желание. И я почему-то уверена, что у нас с Андреем оно теперь есть, а значит, дальше все будет хорошо.

Друзья, если вам понравился рассказ, подписывайтесь на мой канал, не забывайте ставить лайки и делитесь своим мнением в комментариях!

Копирование и любое использование материалов , опубликованных на канале, без согласования с автором строго запрещено. Все статьи защищены авторским правом