— Хосподи! — Баба Шура, медленно двигающаяся по дороге с двумя большими сумками — на станции сегодня базарный день — и не желающая утруждать себя восхождением на тротуар, вздрогнула от раздавшегося за спиной моторного рыка и все же отпрыгнула, когда мимо неё на бешеной, как показалось бабе Шуре, привыкшей к размеренной, неспешной сельской жизни, скорости промчался микроавтобус с какими–то наклеенными на борта картинками, потом две легковушки.
— Да так и сшибить можно, ироды! Устроили тут гонки, нормальным людям пройти нельзя, — заворчала она. — Димка! Дим, чего они несутся–то, аки кони на водопой? Чего стряслось? Помер кто?
— Почему сразу помер? — пожал плечами сидящий на лавке парень, запустил пятерню в пачку с чипсами, повозился там, пошуршал и наконец отправил в рот пахнущий луком кусочек картошки. — Это с телевидения. Кино у нас снимать будут. Говорят, сама Кобра приедет! — гордо добавил он.
— Кобра? Змею что ли привезут? Совсем очумели?! У нас тут дети, мирная жизнь, а они ядовитую змею волокут! Это кто же распорядился? — Баба Шура подбоченилась, запыхтела, возмущенно раздувая щеки.
— Ой, ну вы серая, бабШур! Совершенно не продвинутая в плане современного кинематографа, — Димка жевнул ещё одну чипсину, потом отпил газировки. Шурочка устроилась уже рядом с ним, сумки приладила в тенечке под кустиком смородины, тоже потянулась рукой в пакет. — Ну! Вам нельзя, холестерин! — убрал лакомство Димка, спрятал пакетик за спину.
— Ну я ж немножко, Димуль, я распробовать только. Ну что тебе мой холестерин сдался? Знаешь, как говорят? Кто не курит и не пьет, тот здоровеньким помрет. Дай хоть крошечку! — жалобно запричитала Шурочка, заболтала коротенькими ножками, как первоклассница, закусила губку.
— Нет. Вы хулиганите, а с меня спросят. Ну что вы мне душу–то рвете?! — воскликнул вконец как будто измученный Димон. — Нате, вот, всё забирайте! Да чего вы опять вздыхаете?
Баба Шура, уже, было, безнадежно опершаяся локотками о коленки и положившая на ладошки свою буйную голову в области подбородка, воспряла, аккуратно вынула себе пару долек, блаженно внюхалась в них. Её лицо, похожее на сморщенную оладушку с носом–картошечкой, совсем смялось, губы выпятились бантиком, потом опали.
— Пережарили. Но всё равно вкуснючее это дело, чипсы твои! — заключила она, глотая маленькие кусочки. — Так чего, говоришь, удава привезут? А про что кино–то будет? «В мире животных» что ли? — решила уточнить Шурочка. — А вдруг сбежит и всех кур мне передавит удав этот! Они хорошо за ним следят, как думаешь?
Димон покосился на старушку с лицом–оладушкой, закатил глаза.
— Баб Шур, опомнитесь! Вы вообще новости шоу–бизнеса смотрите? Никакой там не удав, а Кобра! Это артистка такая, то ли из Саратова, то ли из Тулы, я не помню. Она ещё передачу вела «По чем нынче масло?», ну, вспомнили?
Баба Шура нахмурилась, соображая, взяла себе ещё чипсов.
— Патлатая? В розовом костюме? — спросила она.
— Да какая патлатая?! Брюнеточка, совсем еще молоденькая, ей, кажется, двадцать три или около того. Красивая, между прочим! — Димка глотнул газировки, протянул бутылку бабе Шуре. Та отказалась.
— Красивая и патлатая? И молодая ещё? Нет, не знаю такую Кобру. А чего ж она про масло–то говорила? Подорожало? Врала твоя молодка. Я сегодня на базаре была, одна цена! — Ножки Шурочки перестали болтаться. — Так я чего я сижу? Тает масло–то! Побежала. И ты долго тут не вертись, Дима, мало ли, какие они там «кины» снимают, как бы не засветиться! Домой иди, понял?
И она сама припустилась по дороге вперед, к своему домику, где жила вот уже много лет, угощала местных детишек конфетами и дарила им на Пасху крашеные яйца. Расписывала их сама, как ещё муж покойный учил, — вензельками и желтыми вербными пушинками, — выходило очень красиво.
Димка летом часто приходит к Шурочкиному забору, туда, где установлен турник, прыгает там чего–то, кулаками машет, будто боксирует, потом повиснет на перекладине, подрыгается, да и уйдет восвояси, так ни разу и не подтянувшись. Баба Шура говорит, что это «слабый корсет», советует начать заниматься тяжелым трудом, тогда нарастут на Димоне мышцы. Но парень не хочет, ленится, так и болтается летом по поселку без толку, ест чипсы и угощает ими соседку.
Это у них уже традиция, садятся, погоду обсудят, Шурочка говорит, Димка поддакивает, потом баба Шура о себе расскажет, как спала, как на базар сходила, что купила, Дима ввернет что–нибудь из виртуального мира, старушка поцокает, покачает головой и идет дальше, медленно и шаркающе.
А сегодня Шурочка шагала бодро, вскидывала ноги, как норовистая лошадка, — масло же, и правда, тает!
Пройдя ещё вперед, Шурочка притормозила, рассматривая невесть откуда взявшиеся тут вагончики, автофургончики, столики, заваленные коробками и контейнерами, а ещё лавочки, на которых уже сидели люди и сосредоточенно тыкали пальцами в ноутбуки, доедая сэндвичи. Они, эти чужие люди, были какие–то строгие, насупленные, как будто чем–то расстроенные.
Баба Шура поглядела на них с жалостью — вот что городская суета с людьми делает! Над ними стрижи летают, дятел, вон, отстукивает, липа льет вниз сладкий аромат желтых цветочков, а «эти» ничего не замечают, несчастные…
«Ми–ро–хин» — была наклеена на одном из вагончиков бумажка. — «Бабочка», «Буся», — Баба Шура даже рассмеялась на «Бусю», у нее кошка с таким именем была. — «Носок», «Юленька», «Тошка»…
Вагончиков на лужайке притулилось много, в каждом, как поняла Шурочка, кто–то обитал, актер, наверное, сидит себе сейчас, роль повторяет. ЧуднО!
Баба Шура огляделась в поисках темного местечка, куда бы приткнуть сумки, но кустов поблизости не было. Ладно, пристроила на травку, где помягче, чтобы яички не побить, а потом принялась перебирать вывешенные на длинных стальных вешалках, прямо на улице, у вагонов, костюмы, кофты, брюки и какие–то совершенно непонятные для Шурочки предметы туалета.
Бабуля внимательно всё рассматривала, что нравится, вешала справа, что нет — слева.
— Охрана, почему посторонние на площадке? — Из вагона «Носок» высунулся щуплый высокий мужчина. Шура сразу подумала, что он играет подлеца, уж очень вид у него отвратительный! — Уберите постороннего, чего она тут в окна заглядывает и в реквизите копается?! — истерично заверещал Носок.
— Да никуда я не заглядываю! Понаехали тут, клевер топчут, а я мож на этом клеверочке с милым сидела, о счастье мечтала! А одежда эта на продажу тут! Что вы мне голову морочите? Это же «секонд хенд», мне внучка рассказывала, есть такие вещи, которые «сам поносил, дай другим поносить», вот! — не дала себя в обиду Шура. — Поговори ещё у меня!
— Да что же это такое, в самом деле?! Невежество и серость! Охрана, да уведите вы её уже! — заверещал «Носок», взлохматил хиленькие, как и он весь, волосенки, рыкнул и захлопнул дверцу вагончика.
К Шурочке подошли два амбала в черных одинаковых костюмах, взяли её под локотки, приподняли. Старушка забила ножками по воздуху. Амбалы загоготали.
— Отпустите сейчас же! У меня там сумки! Я же говорю, сумки у меня! — вырвалась Шурочка, подтянула тренировочные штанишки, синие, шерстяные, кусачие, как раз для её ревматизма, оставшиеся от мужа, тоже своего рода «секонд хенд», запрокинула головку и вдруг заверещала, как обычно кричат в кино деревенские женщины, если их мужей и детей уводят «в полон»:
— Люди добрые, да что же это творится–то?! Что делается?! У б и в а ю т! Жизни лишают хулиганы! Спасите, помогите!
Она вдохнула ещё побольше воздуха, чтобы продолжить, но тут к ней подлетел Димон.
— Не надо, баб Шур! Они же, вон, какие, а мы с тобой слабые. Пойдем домой. У тебя же масло, растает, жалко будет. Да и курицы твои по всему поселку разбрелись. Пойдем! — зашептал он.
Угроза потери движимого имущества в виде наседок и несушек Шурочку отрезвила, она вырвалась из цепких рук охранников, подхватилась, сунула Димке сумки, поспешила к дому. Да как куры–то сбежали? Она ж калитку прикрыла хорошо, как Дима учил, на щеколдочку…
— Ты, баб Шур, не шуми, — тем временем наставлял её паренек. — Тут люди влиятельные, со связями, Кобра эта, говорят, у губернатора бывает. А ну как арестуют тебя!
— Арестуют? Это посадят что ли? За сто первый килОметр? Ох, деда моего туда гоняли, он муку украл, горсточку всего, а нашли в кармане, хотели жизни лишить, но кто–то там его пожалел, в вагон посадили и увезли, — вздохнула Шурочка.
— Как же за горстку–то?! Это ж и просыпаться могло, ерунда! — опешил Димон.
— Э, милый, раньше и горстка в цене была, голод же, только–только война окончилась. Ну может и ещё что там было, я не знаю, бабка моя не особо разговорчивая была. Ну, где курицы мои, а? Где вы, мои милые? Цыпа–цыпа–цыпы–цыпа! — заголосила Шурочка. — Калитка закрыта, чего ты мне, Дим, голову морочишь? Ладно, несли сумки в дом, сейчас кормить тебя буду. Мать–то где?
— Я сыт. Мама на работе, где ж ещё… Сказала на две смены останется. Что–то там у них с врачами, — вздохнул парень.
Мама Димы, Ниночка, работала в местной больнице, персонала не хватало, она часто задерживалась, иногда могла по три дня не появляться дома, а потом приходила и падала пластом на кровать. Дима ждал, пока она отдышится, отоспится, потом приносил горячий час с медом, каким Шурочка когда–то угощала. Нина открывала глаза, улыбалась.
— Извини, сынок, так получилось. Опять в кино не сходили…. — шептала она. А Димка, как щенок, тыкался в ее волосы носом, целовал мамин лоб:
— Ничего, мам. Ты попей, а потом я тебе обед разогрею. Я котлет нажарил и картошки. Будешь?
Димка был очень самостоятельный, Нине помощник, вместо отца. Того не стало два года назад, онкология. До сих пор Ниночка простить себе не может, что не спасла. Не могла, но всё равно винила только себя. Врач, а близкого потеряла…
— Буду. Картошка с лучком?
— Ага!
— А котлетки с поджаринками?
— Ага.
— Ну раз «ага», то иду. Чай допью и иду. Ох, Димка, какой же ты у меня хороший! — Нина отставляла чашку, обнимала сына, и они сидели так минуту, а потом шли обедать. Уже два года так…
… Шурочка поглядела на паренька снизу вверх, скомкала личико–оладушку, покряхтела.
— Ну вот, мать на работе, людей спасает. И ты меня спас, выходит? Киношники эти чуть не увели бабушку вашу… Ну, полно. Мой руки, а я сырников сварганю. Ты со смородиновым али с клубничным будешь? — Баба Шура по–деловому оттянула повыше, к локтю, рукава такой же синей, как и штаны, олимпийки, вынула миску, принялась перекладывать жирный, немного кисло пахнущий творог, поискала глазами банку с мукой, поставила перед собой…
Димка сполоснул руки, тоже пристроился помогать.
Баба Шура им с матерью не чужая, хоть и не родственница и даже не соседка. Дима живет в многоквартирном, из красного кирпича, доме, в квартире, они переехали сюда, когда мама устроилась на работу в местную больницу. И бабу Шуру они раньше не знали, но свел случай.
Как–то рано утром Шурочка еле доковыляла до больницы, села на лавку, левую руку правой придерживает, постанывает, но людей, идущих мимо, не беспокоит.
— … А чего ж вы помощи не попросили? Надо было скорую вызвать! — отчитывала её потом Нина, когда заметила страдалицу на лавочке. Это Дима пришел навестить мать, принес контейнеры с едой, сказал, что какая–то бабулька на улице сидит, стонет.
— А чего людей зря беспокоить? Я же знаю, что машин не хватает, что вы и так Саврасками носитесь. Я потерпела ночку, ну вот и пришла. Упала на грядках вчера, неловко так… Думаю, посижу, пока черные мошки в глазах пройдут, а потом дальше, до «приемного» и доскребусь. Вот…
Сделали снимок, руку загипсовали, предложили остаться на денек, «отлежаться», но Шурочка не согласилась, зато звала Нину с мальчиком в гости, на пироги.
— Какие же пироги, вы ж теперь однорукий б а н д и т! — рассмеялась Нина.
Но старушка ей понравилась, уютная такая, ласковая, лицо оладушкой, ручки с маленькими кистями, костюм этот синий, с мужнего плеча, на ногах неизменные галошки… Как потом Нина не изгалялась, как ни предлагала бабе Шуре купить ну хотя бы кроссовки, так же удобнее и для ног полезнее, но та не соглашалась, упрямая оказалась...
Это было год назад. И вот с тех пор Димка у бабы Шуры частый гость, но не обременяет, наоборот, в помощь. И Нине так спокойнее, что сын под приглядом, все же пятнадцать лет, в голове ветер гуляет, мало ли, что…
… Нажарили сырников. Димон усадил Шурочку на почетное место, поставил перед ней фарфоровую тарелку, потом перелил варенье из банок в розеточки, Нинин подарок, подал всем ложки, вилочки на всякий случай, налил чай.
— Ну хозяин! — довольно улыбнулась уставшая баба Шура. Ноги её ныли, а плечи как будто кто клещами сдавил и выворачивает. Погода, видать, опять испортится, дожди пойдут. Эх, не вызреет клубника, совсем будет водянистая, не сладкая.
Только разложили сырники по тарелкам, как из окошка стали слышны чьи–то тихие всхлипы.
— Ты ешь, Димыч, я сейчас. Поди, соседка опять, муж её, Мишка, в печали, увольнять его надумали, вот он и лютует.
Шурочка встала, поплелась к окошку, кликнула кого–то, дверь распахнулась, в избу вошла высокая, крупная женщина. Дима даже удивился, что такие женщины бывают.
— Садись, Стешенька, попей с нами чайку. Ну, полно! Полно расстраиваться. Миша у тебя хороший, в беду только попал, ничего, наладится. Садись. Дим, поухаживай за дамой! — щебетала Шурочка.
Дима поухаживал и всё косился на гостью, экая она огромина!..
Потом к Шурочке заглянула почтальон, Ира, молоденькая вертихвосточка и хохотушка, зыркнула на Диму гордо, мол, чего ж тут городские делают?!
«Городскими» она называла тех, кто живет в шестиэтажках.
— А видели, кино приехало! — сообщила между тем Шура, оглядывая своих гостей. — Дима сказал, кобру даже привезли. Так что вы по ночам–то особливо не трепыхайтесь по участку, мало ли, что. Мы не индусы, на дудочках не играем, цапнет ещё нас эта кобра!
— Да не змея это, баба Шура! — Димон возмущенно отбросил ложку, которой до этого мусолил варенье. — Актриса!
Дима не любил женское общество, не любил, когда на него «пялятся», а эта Ирка пялилась, не любил сплетни и пересуды.
— Ну я и говорю, Димочка, актрису привезут. Их в цирке так и называют всех — четвероногие артисты! — миролюбиво положила ему свою теплую ладошку на руку старушка.
— Да вы что! Кобра — она ж в экшене снимается! Вот это да! — плюхнула на стол чашку Ирочка, чуть не захлебнулась от восторга. — И она у нас?! Тут?! Я её в каком–то фильме недавно видела, такая дерзкая, сильная и драться умеет…
— Да за них всё каскадёры делают! — пробасила Степанида. — Какие там драки, там одни кости у этой вашей Кобры. Срамота! Куда только мать её смотрит!
— А что мать? Она уж не в убытке! Дочка миллионы зарабатывает, и ей перепадает. Небось уж все зубы себе сделала, не то, что моя бабуля, второй год ходит — то одно, то другое! И вообще, конечно, все эти актрисульки, они ж непорядочные, что хочешь, тебе сыграют, лишь бы деньги платили, — Ирина почесала ногу, её недавно туда укусил комар, очень зудело.
— Ну не будем, Ирочка, за глаза–то говорить. Не будем. Ой и ливануло! — Шурочка оглянулась на окно. Там и правда, шел сильный дождь. — Как же эти–то? Со своими тряпками у вагонов? Ну как цыгане, честное слово! А меня–то хотели арестовать, Дима спас…
И Шурочка принялась рассказывать, как ходила к артистам, рассматривала, выбирала, интересовалась, как наругался на неё щуплый «Носок», как Дима отбивал её от охранников.
Стеша и Иринка слушали внимательно, то открывали, то закрывали рты. Шурочка приукрасила, конечно, по её выходило, что Димка уложил всех на обе лопатки, а потом вынес бабу Шуру на руках с поля брани.
Поохали, еще пополоскали кости актрисам и их режиссерам, вспомнили Орлову, которой все эти «молодые да ранние» не чета, замолчали как –то разом, стали зевать.
Дождь так умиротворяюще стучал по крыше, так хорошо разлился по нутру горячий чай, что всем захотелось спать.
Дима встал, поблагодарил за угощение, хотел, было, уйти домой.
Но ту всё как–то завертелось, загрохало и забегало, что домой он так и не попал.
В избу ворвались пятеро, Носок впереди, бубнивший извинения и в то же время восторгающийся интерьерами, за ним трое разномастных мужчин с каким–то оборудованием и одна женщина с чемоданчиком.
Шурочка опешила, хотела что–то спросить, но её как будто никто не слушал, только попросили не волноваться. Носок в горячке что–то говорил Диме, тот разводил руками, Иринка пищала, Степанида горой стояла, заслоняя собой бабульку, а та выглядывала из–за Стешиной руки растерянно и в то же время с интересом.
— Дима, я не понимаю, что они хотят, Дим! — наконец зашептала она подошедшему пареньку. — Я ничего не брала! Я всё повесила на место, ты им скажи! И сырники закончились, ну нет их, сырников!
— Не нужны им сырники. Баб Шур, ты должна пойти с ними, — Димка положил руку на плечо старушки. — Так надо.
— Не надо. Не пойдет она. Не пущу! — пробасила Степанида. Она мужа одной левой укладывала, так неужели старуху не отобьет у этих налетчиков!
А «налетчики» уже суетливо слонялись по комнате, что–то фотографировали, передвигали, ругались и снова передвигали, появились откуда–то лампы на штативах, брызнули ярким белым светом в глаза.
— АпокалЕпсис… — всплеснула ручками Шура. Ей нравилось говорить это слово именно так, звучало угрожающе и в то же время торжественно.
— Так, Фаина, загримируй её, но немного, тут и так типаж яркий, а вы, женщины, давайте–ка платки на головы наденьте. Есть у вас платки? Надо чтобы непременно в платках! — распоряжался Носок, опять ероша свои волосенки.
— Зачем платки? Хороним кого?! — выступила вперед Стеша.
— Для роли, милочка, для роли! Это сельсовет, вы пришли к председателю, но тот занят, вы перекидываетесь парой слов с учетчицей, вот этой женщиной! — Носок ткнул пальцем в Шурочку. — А она ворчит, что отвлекаете. Бумаги ей дайте и печатную машинку что ли принесите! Ну, Мирохин! Ну, жулик! Посреди сьемок бросить такую картину! — возмущался Носок, для своих Кирюша.
Он ещё тогда заприметил Шурочку — яркий типаж — когда она шуровала в сценических костюмах, проследил, где живет. Вот из таких простых обывателей выходят отличные мастера маленьких ролей, надо только их подтолкнуть!
— Ничего, Кирюш, сами сделаем. Тут осталось–то… — успокаивала его Фая, волохая кистью с пудрой по Шурочкиному лицу — оладушку. А бабуля, кажется, млела от того, что вокруг такая суета, и пусть всё это ей, наверное, снится, уснула прямо за столом, но всё равно интересно!
— Обойдется, Кир, всё будет хорошо! — Фаина слегка коснулась тощего плеча своего коллеги, тот закрыл глаза, потом выпучил их и, высунувшись в окно, кликнул оператора, пусть придет, «пристрелится».
— Так, отрепетируем. Платки надели? Хорошо. Часы снимите, в нашем фильме нет таких часов. Ага… Ага… — уже довольно закивал Носок, Степанида поморщилась, Ирочка, наоборот, засияла.
Все что–то говорили, Кирюша орал, Фаина его утешала, оператор мотался с камерой наперевес, снимая то одного, то другого, то всех разом, а потом в избу влетела какая–то дюймовочка в платьишке и резиновых сапожках, с мокрыми от дождя волосами и курносым носиком, точь–в–точь Шурочка в молодости. Она подбежала к столу, за которым сидела и тыкала одним пальчиком по кнопкам машинки «учетчица» Шура, обвела взглядом всех собравшихся и вдруг закричала, что коровники горят.
Секунду длилось немое изумление, потом Шура вскочила, оттолкнула Степаниду так, что та чуть не рухнула на Кирюшу, хотела бежать.
— Да куда же вы, женщина?! — Фаина перегородила ей дорогу. — Там льет как из ведра!
— Да как куда! Коровники! Там же скотина! Вы что, не понимаете?! — изумленно выдохнула Шурочка. — Дима! Звони пожарным, Димон! Ах, ты ж…
Шура запуталась в рукавах дождевика, скомкала его, выбросила прочь, ринулась спасать коровники…
Носок догнал её у калитки.
— Александра Николаевна! Голубушка! Нет вас тут никаких коровников, это по сценарию так! И нужен был эффект, и у нас никак не получалось, потому что все набранные статисты совершенно не умеют играть, а вы с вашими соседками отлично вписались. И мы переозвучим, и выйдет очень хорошо! Да остановитесь же, милая вы моя!
Кирюша дышал тяжело, хватался за сердце, шлепал губами.
Шурочка, сглотнув, вздохнула. Кровников у них, действительно, не было.
— Нет, ну а что же эта ваша девочка, что сообщила? Зачем она так, а? Да на меня обопритесь! Пойдемте домой. У меня есть огурцы. Вы любите соленые огурцы? Я вам дам. Ну не надо так дышать, вы меня пугаете! — шептала она, волоча Кирюшу домой.
Там оператор уже показывал на маленьком экранчике ноутбука то, что получилось отснять. Крупным планом вышло перекошенное от испуга лицо Стеши, растерянное — Иришки, решительное — Шурочки, Димон в кадре как–то смешно чесал подбородок, ему сказали, что будут переснимать...
А мокрая до нитки девчоночка, что принесла в избу «плохую весть», всё так и стояла в уголке, смотрела в окно.
— А ты чего ж? Давай–ка я тебе дам халатик, ты иди в спальню, переоденься. Застудишься же! — Баба Шура погладила девушку по плечику. — Тощая. Не кормят они тебя? Тяжело молодым пробиваться–то?.. Дима, сделай–ка всем чай, прошу тебя…
Девушка улыбнулась.
— Да что вы! У меня все хорошо. Просто… Просто у моей прабабушки тоже такой домик был, и пахло также — мукой, вареньем и дровами… Я маленькая совсем была, бабулю плохо помню, а вот запахи на всю жизнь остались. Можно, я просто тут посижу? Мне скоро принесут одежду…
— Быстро переодеваться. Мама не учила, что в мокром нельзя? — строго ткнула пальцем за дверь спальни Шурочка. — И волосики промакни, там полотенце есть. Ой, а руки совсем синие, детка, так нельзя! Дима! Димочка, скорее чаю!
Девчонка повиновалась.
А Димон, улучив секунду, оттянул бабу Шуру в сторону, согнулся, уткнувшись в ее ухо своими губами.
— Это же она, Кобра! — зашептал он.
— Где?! — выпучила глаза Шурочка.
— Да вот эта, что ты переодеваться отправила!
— Такая махонькая?! Да как же она трюки–то делает, если совсем малышка? А ты говорил, звезда… А они, звезды, такими бывают? — задумчиво протянула баба Шура, вспомнила Румянцеву, решила, что бывают, но редко. И фамилия какая–то глупая, змеиная, да у такой милой девчушки…
Потом все опять сидели за столом, Кирюша привез шашлыки, баба Шура, как и обещала, вынула из закромов огурцы. Все смеялись, говорили разом, опять смеялись. А Димон всё не сводил глаз с Кобры.
«Нормальная девочка, а такая фамилия…» — тоже удивлялся он. Потом догадался, что это псевдоним, покачал головой. ЧуднО, как говорит баба Шура…
Носок распорядился, и всем участникам сьемок выписали вознаграждение, Кирилл долго кричал в трубку, ругался, что это никакое не расхищение бюджета, а оплата талантливой игры. Кобра улыбалась, слушая, как он орет в соседнем вагончике. Кирюша с виду только такой щуплый, а как мужчина очень даже надежный, с таким не страшно!..
К осени, когда фильм вышел на экраны, весь поселок смотрел на бабу Шуру — учетчицу, на Стешу, Иринку и Димона, гордясь тем, что земляки «поучаствовали, засветились».
Кинокартина вышла занятная, «про жизнь», всем как будто нравилась.
А Кобра, для бабы Шуры просто Даша, ещё много раз навещала старушку, привозила что–то из города, старалась угодить. Почему? Ну наверное просто потому, что с Шурочкой всем хорошо — и «звездам», и простым Стешкам да Димкам с Дашами. Это тепло, почувствовав один раз, ищешь потом всю жизнь, а найдя, греешься так близко, как только можно…
Благодарю Вас за внимание, Дорогие Читатели! До новых встреч на канале "Зюзинские истории"