Самолет

Я знала, что полоса неудач, начавшись, не закончится, пока я не смирюсь и не приму происходящее. Поэтому, когда моя соседка повернулась ко мне с улыбкой, фото своих детей в телефоне и бешеным энтузиазмом в глазах, обещающих мне насыщенные четыре часа полета, я вжалась виском в стенку (иллюминатора у меня, естественно, не было,) и попыталась представить себя лотосом в саду Императора на рассвете. Прохладные лепестки тихо розовеют в свете восходящего солнца, роса сверкает на них драгоценностями, тронутая нежным, как дыхание, ветром; журчит вода, стекая прозрачной струйкой по замшелым камням.
Мир, подернутый дымкой раннего утра, задрожал и затрясся от рокота гигантской стрекозы-убийцы. Она кружила и кружила, тревожа лепестки взмахами исполинских крыльев и заполняя посмурневшее небо стрекотом о том, как правильно закатывать кабачки, и какая нынче непутёвая молодежь, и почему я путешествую без мужа.
Пластиковая обшивка под виском нагрелась и уже не дарила того минимального облегчения, что было прежде. Мое молчание Стрекозу не смущало, она говорила за нас обеих. За троих, если я верно поняла убитый взгляд мужчины у прохода. Я в жизни своей так не радовалась обеду на борту самолета, как этот момент. То есть, он, разумеется, был ужасен и едва съедобен, но Стрекоза была более чем довольна и даже умолкла на тринадцать минут, большая часть которых ушла на размачивание каменного пряника в черном кофе. Я чувствовала себя боксером, вышедшим на бой с действующим чемпионом, и едва дожившим до таймаута, в поту до пяток и звенящими от килотонных ударов с ушами.
Посреди таймаута на соседнем ряду истошно заорал ребенок. Орал он на какой-то запредельной частоте, которая не должна быть доступна людям, и так громко, что кости завибрировали, и зуб со старой пломбой заныл в верхней челюсти.
Мы с соседом обменялись взглядами над головой Стрекозы. Никто и никогда не поймет тебя одними глазами, не увидит в них всю скорбь твоей души до самого дна, не посочувствует так искренне и самоотверженно, как совершенно незнакомый товарищ по несчастью в месте, из которого нет выхода.
Стрекоза, собрав крошки со столика благостно сложила руки под грудью и с новой силой заладила свою песню, на сей раз о том, каким невкусным был уничтоженный ею подчистую обед, а вот в советские времена такого бардака не было. Голос ей пришлось повысить, чтобы перекричать ребенка, который, кажется, ежеменутно делал по новому открытию в области физики звуковых волн.
Мы с соседом синхронно посмотрели на дверь аварийного выхода и снова друг на друга, с сожалением заключая, что для столь радикальных мер время ещё не настало.
Прошел первый час полета.