Подготовка к путешествию

Не так давно, будучи уже слишком взрослой для патетичных лермонтовских метаний, я отчего-то решила, что классик был прав, и дальше от людей и опротивевшего света я обрету желанные покой и тишину. За два года непрерывной работы с людьми я до того устала не то, что от чужих голосов — от звука собственных мыслей! - что начала ценить наивный романтизм могильной безмятежности так, будто мне четырнадцать, и никто на свете не понимает меня, кроме любимой рок-группы. Быть может, думалось мне, там, где цивилизация не осквернила ещё первозданной красоты природы, кроется мое умиротворение, земли столь прекрасные, что ни единый человек в пределах слышимости не посмеет издать и звука, а мой собственный внутренний циник умолкнет хоть на минуту, и даст насладиться безлюдьем.

Не представляя ещё, как жестоко ошибалась, я в поисках драматических пейзажей для задумчивого созерцания отыскала настоящую жемчужину — Алтай. Он был достаточно величественен для аристократической меланхолии, но не казался слишком высокомерным; виды под пасмурным небом были необыкновенно хороши и навевали мысли о романах викторианской Англии про юных влюбленных бесприданниц и двуличных графов с сединой на висках; ну а гид обещал невероятный опыт погружения в природу в полном отрыве от благ электричества и связи.
В течение недели я бегала по всему городу, собирая по трехстраничному списку амуницию для пеших переходов по горным речкам в любую погоду, от московской ноябрьской до ростовской июльской. Моя комната была похожа на разоренный склад с раскрытым настежь шкафом и жёлтым чемоданом, лежащим точно посередине, чтобы невозможно было сделать и шагу, не отбив о него ноги. Я бездумно складывала лайкровые футболки и брюки с УФ-фильтрами, набивала охлаждающими и согревающими носками ботинки, и с особым предвкушением пристраивала купальник, мысленно дрейфуя в нем на поверхности кристально чистой речки, омывающей изумрудную долину.
На восьмые сутки сборов я вышла на финишную прямую. К сожалению, когда мне оставалось застегнуть всего сантиметров пятнадцать молнии, стонущей от натуги, как корпус рассохшейся шхуны в шторме у Мыса Доброй Надежды, в мою уставшую голову пришла здравая мысль примерить свои разномастные наряды хоть разок. У зеркала я чуть не упала - в широкополой шляпе для защиты шеи и в клетчатой рубашке я была точь-в-точь баба Маня на огороде, ей-богу, мне разве что не хватало галош и собравшихся у лодыжек шерстяных гетр - теплые вещи я сложила на самое дно, и доставать не хотела. Утешилась только тем, что в безлюдье мне некого и распугивать своими стильными образами. Молния скривилась наискось, но сошлась под напором моего могучего веса и такой-то матери. Оставалось только молиться, что рыбацкий дождевик, на котором она застревала прежде, остался цел, и не протек в самый ответственный момент.

Часа через два, в рассеянном безделии слоняясь по учиненному бардаку, я обнаружила трехкилограмовый несессер со всеми гигиеническими принадлежностями, который отчего-то не был сплющен между треккинговыми кроссовками и старым томом Бронте в твердом переплете. Относительно быстро и безболезненно пройдя стадии отрицания и гнева, я перешла к унизительному торгу, в ходе которого было решено мыть голову мылом и урезать паек солнцезащитного крема вдвое. Дальнейшую борьбу с чемоданом и полегчавшим на пятьсот граммов несессером я не стану описывать, щадя свои чувства; скажу лишь, что победа была на вкус как поражение и испорченный маникюр.

Но ничто не могло омрачить моего непривычного оптимизма: самая трудная часть осталась позади, все, что ждало впереди, обещало радость и самое полное удовольствие от жизни.