Тринокуляр. Фильм № 7. Юрий Кузин. СПб 2024
__________________________________________________________
3. Язык сказывает, показывает и одаривает речевым бессмертием.
И в самом деле, если с функцией проговаривания можно согласиться, то показ нуждается в разъяснении. Показывать — давать яркую, выпуклую картину или эмблему некоей диспозиции в логическом пространстве. На эту способность языка указывает Витгенштейн, когда говорит: «То, что выражает себя в языке, мы не можем выразить с помощью языка» (4. 121).
3.1 Показывать — указывать на вещь, не называя по имени и не давая дефиниции. Невыразимое не растолковывают — в него тычут жестом Кратила.
И, перечитав написанное, обнаруживаю, что к дихотомии «сказать/показать» я обращался в афоризме [1.7]. Очевидно, не все точки над «i» расставлены. Ясно, что и рассказ, и показ опираются на грамматику и синтаксис, — остаётся лишь различить: что отнести к нарративу, а что — к речевой визуализации.
Разъяснения Витгенштейна, что само предложение «показывает свой смысл» (4.022), и так же показывает себя «значение имени» (3.203), ничего не проясняют. Витгенштейн верит в самоочевидность «показа», увязывая его с функцией зеркала — отражать. Но зеркало пассивно, а показ активен. В показе нéчто презентирует и репрезентирует себя. «Предложения не могут изображать логическую форму, она отражается (spiegelt) в них… Предложение показывает (zeigt) логическую форму действительности. Оно предъявляет ее» (4.121).
Здесь налицо противоречие: предложение и актор, — то, что может и делает, т.е. «показывает» и «предъявляет», — и акт, — то, что изображает логическую форму по принуждению случая или внутренней необходимости.
Изображать/показывать у Витгенштейна разные виды функций/значений: одна пассивна, другая активна, одна объект, другая субъект. Это противоречие Витгенштейн не замечает и усугубляет, вводя глагол «spiegelt» (отражать в зеркале). Остаётся гадать — какими средствами Витгенштейн намеривался этого добиться. Разделяя язык на лингвистическую область (говорить) и нелингвистическую (показывать), он не различает эти области. Не ясно, где проходит водораздел в структуре логики и семантики, чтобы обозначить инструменты, пригодные в одном случае, и бесполезные — в другом. Мне кажется здесь больше деклараций, чем инноваций.
Подобной двусмысленности нет в киногении, где объекту «садовый столик с хорошо пропечённой буханкой хлеба» (фильм «Зеркало») соответствует символ/знак, замещающий этот объект. Этот символ — кадр, в котором столик снят крупным планом, в рапиде (120 к/сек). Столик стоит в заросшем малинником саду, снят кинооператором Г.И.Рербергом, запечатлён летним вечером при закатном солнце и означает сновидение, в котором прошлое предстало герою причудливой игрой воображения. Смысл кадра не исчерпывается его логической формой, набором изобразительных метафор, техническими приёмами, ракурсом, указаниями режиссёра на характер Мiра, созданного перед камерой, и способом его схватывания/запечатления. И только, очутившись в потоке света, бьющего из кинопроектора во мраке кинозала, только отразившись от белоснежного экрана, чтобы юркнуть на внутренний экран за пределами сетчатки и роговицы, эпизод с буханкой, которую катит в рапиде порыв ветра по садовому столику, достигнет адресата — чистого сознания, созерцающего чистый предмет. Таким образом, то, на что не отважилось «предложение Витгенштейна», — обосновать показ, без ссылки на его самоочевидность, — совершает «киногения», предъявив как денотат, так и десигнат.
Но вернёмся к тезису № 3 о бессмертии, которым, якобы, одаривается речевая личность. «Для Гегеля, — пишет Александр Кожев, — не существует проблемы “продолжения жизни” после смерти; это “выживание”, бесконечно сохраняющее человека в наличном Бытии, совершенно несовместимо с существенной конечностью любого диалектического существа. В своей Смерти человек уничто́жается полностью и окончательно; он становится чистым Ничто́ (Nicbts), прекращая, если так можно выразиться, быть наличным-Бытием (Sein)» ¹
И далее следует пассаж, мимо которого нельзя пройти: «“Диалектическое-снятие” смерти и в смерти есть нечто совершенно иное, чем бессмертие» ². Что же, спрашивается, может обессмертить «Я» иначе, чем механическое продление жизни его субстрата — мозга? Мой ответ: бессмертие речевой личности. Мы бессмертны, когда препоручаем речи свою неприкаянность.
3.11 Слова наследуют и транслируют геномы коммуникантов. И уж если говорить начистоту, прервав телесное бытие, мы элиминируем себя из эмпирии в эмпирей.
3.112 Мир есть язык, при этом речь Бытия конвертируется в сущее, речь Ничто — в несущее, речь Ума/Нуса — в мысль/мышление.
3.113 Язык извлекает мир из невыговариваемого, при этом Бытие, Ум/Нус и Небытие взбираются на кончики языка/пера друг друга.
3.1131 Артикуляция — форма репрезентации, где законы мироздания, их каузативное и казуативное, порождают субъектность из речевого шума и череды междометий. Мир читают, чтобы в последовательности акциденций усмотреть субстанцию, при этом в языке, которым мир изъясняется, пресуппозиции переходят в пропозиции посредством слов-субъектов.
3.1132 Я и субъект, и речевой таксон. Я в ответе за тех, кого принял на постой.
3.1133 Мир — высказывание, преодолевающее речевой шум.
И в самом деле, исходя из учения И.Канта, что достоверное ограничено возможным, а также помня мысль Л.Витгенштейна, что правильное употребление языка сужает область достоверного познания, я хочу показать, как расширение моего присутствия в языковом таксоне расширяет границы моего мира. Не одной лишь строгостью и дисциплиной словоупотребления жив ум, но и включением в свою речевую ойкумену всех речевых личностей, высвобождению коих из бурелома слов, несостоятельных пропозиций и пресуппозиций и должен заняться ум, поднявшийся до высот ментальной этики. Но расширение границ языка за счёт переосмысления роли диалога, внедрения в философию понятия поли-субстрата и поли-субъекта, затрудняют рудименты монокуляризма в философии языка.
Остаётся лишь сожалеть, что лингвистами не собраны доказательства того, что морфемы обладают энтелехией и волей, что речь гипостазирована и представляет собой континуум субъектов, которые приняты на постой грамматикой, кого не выкурить из существительных и глаголов. Разве слова не отмечены своеобразием тех, кто произнёс их впервые?
3.1134 Произнося слова, я милую, подставляю плечо, отправляю на плаху.
Пришло время произнести ругательные для философа аналитика слова «душа», «интеллигибельное», «бытие/небытие», но, затевая разговор о функции языка — ОДАРИВАТЬ РЕЧЕВЫМ БЕССМЕРТИЕМ, которая превосходит по значимости «рассказ» и «показ», нельзя не упомянуть Платона и его учение о бессмертии души.
Устами Сократа в диалоге «Федон» Платон исследует способность души мыслить после смерти тела (70ab). Но некий Кебет, застрельщик беседы, выставляет философа на смех. И мудрый Сократ, чтобы развеять сомнения спорщика, приводит четыре гипотезы в пользу бессмертия души. Первая касается transfera, взаимного перехода противоположностей (70c—72e). Вторая заставляет душу воспоминать (75e) свою прошлую жизнь, в результате чего душа постигает свою истинную сущность (ἐπιστήμη — знание), а также обзаводится уверенностью в существовании разума и после смерти тела (76a—78b). Третья гипотеза настаивает на тождестве и само-тождестве души (78b—96a), не охваченной становлением. При этом Сократ указывает на бессмертную «сущность» души, постигаемую только умом (78b—79a), по этой причине тело — видимо, душа — сокрыта (79b—e).
Примечательно то место в диалоге, где пифагореец Симмий, желая блеснуть учёностью, увязывает душу с гармоничным звучанием, издаваемым лирой. Упомянув этот музыкальный инструмент, Симмий замечает, что в таком случае представление о бессмертии души ущербно, поскольку, если разрушить лиру, погибнет и гармония сладкоголосых звучаний (85e—86d). Но для Сократа душа вовсе не род гармонии, не строй, созданный лирой, а то вечное и неизменное, что существует до плоти как сущность (οὐσία) или бытие (ὃ ἔστιν) (92a—e). По Сократу душа целокупна, едина, одна, она — само собой разумеющееся сущее, одинаковое во всех телах, какими бы субъективными различиями их не наделил случай или рок (92e—94b).
Но есть и четвёртая гипотеза бессмертия души по Сократу. Как эйдос жизни (96a—107b), душа не умирает вслед за гибелью тела, а только сбрасывает оболочку (105c—e), выступая за пределы чувственного опыта (106a—107a).
Трудно удержаться от соблазна назвать чистые одежды души, в которые, не желая сверкать наготой, дух облачается на смертном одре. Полагаю, что этими пеплосами/хитонами и оказываются слова. Исследовав диалог, я пришёл к выводу, что Сократ имеет в виду ту способность души, которую ничем не разрушить. Что это за способность? И действительно ли она гарантирует бессмертие (70c—72e)? Это единичное/особенное, дерзающее воззриться на всеобщее/универсальное, есть эйдос, который в «Тимее», став Нусом, Умом, образует совокупность, континуум эйдосов, некое их коллективное сущее, ареопаг (19b, 30c, 31b, 37d, 69c, 77b, 87e). И этот ареопаг есть РЕЧЬ.
3.114 В речи слова-субъекты гипостазированы, обладают разумом, энтелехией, волей и сами выбирают голосовые связки, пригодные для изъяснения о непредставимом/невыразимом.
3.115 Слова-субъекты бессмертны, если не пали жертвами квантового убийства или самоубийства.
Напасти, которые я перечислил, подкарауливают слова-субъекты на пути к бессмертию. Тот, кто расширяет своё бытие до пределов сущего, переступает эти пределы, трансцендируя в сторону абсолютного полагания, кто мечтает о континуальности, оказывается у разбитого корыта под названием «дурная бесконечность». Парадокс в том, что для того, чтобы стать Абсолютом, знающим цену перво-СЛОВУ, словам-субъектам следует не расширять своё бытие, включая в континуум всё большее число речевых личностей, а, напротив — ограничить свой ареал/ареопаг. Другими словами, чтобы стать Богом, нужно умалиться, ибо только Всезнающий и Всемогущий Господь способен к самоограничению (слабое когнитивное доказательство Ю.Кузина). Поэтому то, что убережёт слова-субъекты от дурной бесконечности, убережёт их и от реальной, а не номинальной смерти.
Следовательно, смерти нет для человеческих существ.
3.1151 Человек бессмертен в слове, которому препоручил свою речевую личность, и в котором ему дан субстрат, субстанция, предикаты, с одной лишь оговоркой — всё, что относится к мысли, в одинаковой степени относится и к Ничтó.
Но при чём здесь квантовое самоубийство? В книге «Наша математическая вселенная» Макс Тегмарк излагает три критерия, которым должен соответствовать эксперимент с квантовым самоубийством: 1) генератор случайных чисел не может быть объектом каузации/казуации, т.е. должен исключать какой-либо детерминизм; ведь только в квантовом генераторе экспериментатор волен в силу суперпозиции быть мёртвым и живым одновременно; 2) экспериментатор должен мысленно умертвить себя (обморок или потеря сознания допустимы) за период, который гораздо меньше того времени, за которое ум исследователя узнает о результатах квантового измерения; 3) рука экспериментатора, сжимающая гипотетический револьвер, не должна дрогнуть, чтобы убить, а не легко ранить учёного³.
Чтобы оставаться бессмертным, нельзя прерывать мысленный эксперимент. А субъекты-слова, совершающие квантовые туннелирования ⁴ в умах, не должны утрачивать идентичность и квалиа. Речь о таком долгожительстве, когда бытие трансцендентального Я, как сказали бы Шеллинг и Кант, трансцендентального Эго, как сказали бы Гуссерль и Сартр, не может быть прервано произволом случая или самоубийством. Это бытие следует длить без привязки к времени и пространству. Такое абсолютное сознание себя, такое абсолютное полагание, если субъекты-слова, отважутся на подобное, есть Бог.
3.12 Речь и субъект обретаются/утрачиваются в акте высказывания.
Увы, но речь как источник реального, а не номинального бессмертия, не исследована. В академической среде, где генезис направлений и школ оборачивается чередой парадигм, одни конвенции заключаются, другие —расторгаются. Но ни информационно-кодовая модель Шеннона и Уивера⁵, где говорящий («отправитель») и слушающий («получатель») обладают языковыми декодирующими устройствами, а ум уподоблялся «процессору», перерабатывающему и хранящему информацию⁶; ни коммуникативное языкознание, где преобладает схема: дискурс = речь + текст. (sentence vs. utterance), не отвечают на вопрос: как язык удостаивает бессмертием тех, кто прибег к речи.
Совершив дискурсивный переворот (discursive turn)⁷, став новой онтологией⁸, речевая коммуникативная парадигма, казалось, восторжествовала, а число её направлений перевалило за сотню ⁹. Но, перечисляя родовые функции коммуникации, все эти школы упускают цель, которую преследует речь, когда вверяет своё имманентное своему априори. Ответы, которые я слышу, по большей части прагматические и редко — онтологические. Но именно онтологическая проблематика, истоки которой обнаруживаются в «Федоне», обуславливает рече-и-смысло-порождение. И в самом деле, разве смысл коммуникации: непосредственной и опосредованной, явной и неявной, сводится к информированию о положении дел, к пресловутой «пользе», к борьбе за господство в речевом таксоне? Отнюдь — нет.
Лингвистика торила тропу к речевому бессмертию, но не отважилась на неё ступить. И если в кодовой модели Клауда Элвуда Шеннона и Уоррена Уивера (Шеннона/Уивера) говорящие обмениваются «мыслями», кодируя и декодируя их, то в инференционной модели Герберта Пола Грайса важны не пропозиции, репрезентирующие сообщения о положении дел, а эмоции, истолкование намерений. В расчёт берутся любые полунамёки, выводящие (имплицирующие) знания, все возможные разъяснения того, что коммуниканты «имеют в виду/nonnatural meaning», когда произносят слова¹⁰.
Дальнейшая эволюция когнитивистики и дискурс-анализа привели к появлению интеракционной модели Эрвина Гоффмана¹¹ и Деборы Шифрин¹². В этой модели роль слушателя-интерпретатора важнее роли говорящего, а информация делится на ту, что сообщена «преднамеренно/information given») и на ту, что сообщена «непреднамеренно/information given-off». Но подходы эти копулятивны — никакой экзистенциальной подоплёки. Мой же подход гуманен, тринокулярен и основан на представлении о человеке как поли-субъектном-поли-субстрате или поли-субстратном-поли-субъекте.
3.13 Речь шунтирует сосуды ума, берёт на поруки то, что мы обронили — непродуманное, непрочувствованное, непрожитое.
Начать следует с логического анализа слова «коммуникация». При этом смерть физическая должна пониматься как частный случай прерывания диалога, но — не речи, не дискурса, которому мы препоручили себя.
3.131 Задача философии языка — вскрыть существенное сущности бытия в словах-субъектах, которые, будучи чистыми субстратами идей, включают в орбиту со-мыслия всех наследодателей предков, все пантеоны богов.
3.132 Верно, что «говорящий» выдаёт койко-места идеям, фантазиям, картинам мира, расширяет ментальное присутствие в речевом таксоне, становится и органом артикуляции, и местопребыванием речевого континуума.
3.1313 И в самом деле, коммуникация служит двум целям: а) расширению числа импликатур (смыслов) до размера человечества, абсолютного духа; б) раскрытию messege всех «речевых личностей», расквартированных в субъекте, как завершивших диалог, так и тех, кому предстоит в него вступить.
3.14 Слова-субъекты детерминируют события — далёкие и близкие.
Здесь не обойтись без ментальной этики с её строгим предписанием: 1) опекать постороннего в себе; 2) соблюдать правила приличия в чужой голове. Отсюда императив долженствования: а) возлагать на себя чужую мысль как крест, видя в познании страстной цикл, а в практическом применении знаний - «шестоднев»; б) заботиться о своём ментальном реноме в «душе» постороннего, в которого ты затесался словом, мыслью, поступком. Коммуникация удерживает в сознании и сознанием всех говорящих¹³.
3. 141 Что такое косноязычие, как ни крик о помощи? Как ни стенания, которые доносятся из слов?
Разве чужая ментальность, принятая на постой, не вопиет в нас? Разве, заикаясь, мы не просим протянуть спасительную длань — нам, споткнувшимся о речь? А, бормоча что-то нечленораздельное, — так нехотя швыряют медяки в пластиковые стаканчики нищих, — разве мы ни важничаем, зная, что бессмертны, и что со всей ответственностью будем решать, что эксплицировать, а что имплицировать в речь?
3.15 Произнося слова, мы стучимся к постороннему, даже если он призрак, скитающийся по закоулкам ума.
Набрав в лёгкие воздух с определённым усилием, мы конвертируем в речь завещание потомкам. Даже бранное слово — спич. Язык — дом бытия (Хайдеггер). Дом унаследуют обжитым, уютным, или — разворошённым, как после кражи. Произнося слова, мы верим, что, попав в унавоженную почву, наши «охи» и «ахи» взойдут и заколосятся, что далёкий потомок, преломив хлеб диалога, услышит наше приветствие. Скажут: не густо. Но разве затесаться в чей-то ум обрывком фразы, которую будут помнить, плохая память? Не требуйте большего. От иных цивилизаций не осталось и эпитафий.
3.2 Когда я говорю, во мне и мной говорят другие.
3.21 Язык убежище субъектов, утративших субстантивность.
3.22 Верно, что речь — трость слепого, которой «Бытие-Ум/Нус-Небытие» выстукивают друг друга.
3.3 Неверно, что аналитические философы отвергают метафизику как нонсенс.
И в самом деле, разве слова «объект», «мир», «факт», «положение вещей» не являются эвфемизмами «бога», «причины», «бытия» и «небытия»?
Бытие поставляет уму сырец, который интенция, очистив от эрзаца существования и аберрации психического, превращает в предмет. Но вещи в себе, возбуждающие, — аффицирующие (от лат. afficere наделять) акт восприятия, — всегда держат рот на замке.
3.4 Значения нашёптывают, квартирующие в нас «посторонние».
И в самом деле, смысл выталкивается на кончик языка/пера ареопагом доминант. Думая, что уяснил что-то, на самом деле я лишь повторил вердикт, вынесенный континуумом. Значение — конвенция, когда то, что усмотрено порознь, затем уяснено обоюдно. Значение рождается из совокупности того, что вкладывают бытие-ум-небытие в объект, который дан каждому, но взят вскладчину.
3.41 Значение лежит в речевом шуме, в том, как мы изготавливаемся взять воздух лёгкими перед тем, как что-либо сказать.
Значение рождается на стыке намерения и воплощения. Значение — модальность, возможность некоего сценария, но не строгое предписание имплицировать так-то и так-то. По этой причине значение картинно, оно —визуализированное имя, образ, кадр, монтажный план, в котором созерцание не перешло в анализ, в развал себя на череду моментов.
3.5 Язык кино тождественен языку мысли, с его функцией рассказа/показа и способностью очерчивать контуры Бытия и Ничто по теням, которые оба отбрасывают в слово и кадр.
И в самом деле, если философическим nuovo «трактата» Витгенштейна было истолкование метафизической проблематики средствами логики предикатов, где функции и переменные (факты и события) подменяли бытие и Ничто́, объекты и субъекты, каузацию и казуацию, то в «Тринокуляре» новеллами становятся кино-метафора и кино-метонимия, т.е. образ, символ, семантико-герменевтический и методологический тезаурус.
3.51 Познав, что они истинно-сущи в тринокуляре и притворно-сущи порознь, Бытие-Ум/Нус-Небытие обретают своё-иное в «постороннем», в зеркале которого обнаруживают своё ино-Бытие, ино-Ничто́, ино-Ум.
Отсюда, акт со-мыслия возможен при условии, когда во мне, обо мне и мной мыслит другой. Отсюда верно, что: «ego non mori, quamdiu aliquis cogitat de me (лат. я не умру, пока кто-то думает обо мне)».
3.52 Мыслит не мозг, не ум, а придорожная пыль.
3.6 И в самом деле, мыслит событие, случающееся с теми, кто в него вовлечен. Спросят: где это «событие» столуется? Получает командировочные? Если оно не плод рефлексии, т.е. не субъективный факт, то — что оно? Отвечу: событие и на самом деле плод ума. Другой вопрос, что, согласно тринокулярной гносеологии и онтологии, тех, кто раскидывает умами, легион. Само слово сознание, если копнуть, означает то, что добыто вскладчину, сообща, т.е. — совместное знание. Не ясно лишь: как происходит коммуникация между «моим», «чужим», «обоюдным»?
Для начала я выдвинул допущение, что ум умничает, а ландшафт ландшафтится. И не просто ландшафтится, но и чревовещает. Для этого придорожная пыль снабжена голосовым аппаратом: lig. vocale; lig. vestibulare; lig. thyroepiglotticum; lig. thyrohyoideum medium.
Но как пейзаж становится пленером не для наблюдателя с развитым эстетическим вкусом, возможно даже живописца, а для-себя-бытия, для способности суждения, которая, как утверждает автор, априори дана буеракам и стремнинам? Эта трансмутация металлов в золото происходит в диалоге, вовлечённых в него бытия-ума-небытия.
3.61 Событие мыслит теми, кто в него вовлечён.
3.62 Событие и есть со-бытие, когда ойкумена, мир, выталкивают на острие знания, на кончик циркуль-интенции, мысль, которая и прорывает траурный креп Ничтó. Эта мысль разложена по карманам коммуникантов. Кто они? Человек, семья, социум… но и автобаны, городские кварталы, горные кряжи, ущелья, излучины прохладных ручьев, купы грозовых туч, и даже молния, бьющая в шпиль собора… Мыслит совокупность отношений за единицу времени. Мыслит топология, топонимика, хронотоп, континуум.
Что это значит? Да то, что мысль поли-субъектна и поли-субстратна, что мозгами раскидывают: и слова-субъекты и складки рельефа, улавливающего сигналы пологих берегов и круч, подвалов и коллекторов, городских магистралей и хитросплетений нейронов. Отсюда лемма: мыслит всё, что случается! Следовательно, мыслит СОБЫТИЕ.
3.63 Язык, таким образом, есть материя мысли и форма, посредством которой Бытие-Ум/Нус-Небытие конституируют, фундируют и со-полагают друг друга.