— Так, значит, дренаж нарушен, — констатировал он, доставая из кармана карманный pH-метр

— Так, значит, дренаж нарушен, — констатировал он, доставая из кармана карманный pH-метр. — Посмотрим на кислотность.

Прибор показал 7.8 — слишком высокий уровень для роз. Иван Петрович нахмурился и записал показания в блокнот, тут же составляя план лечения: разрыхлить почву, добавить торф для снижения pH, возможно, пересадить куст в более подходящее место. Он работал с той же методичностью, с какой когда-то сводил баланс в своей бухгалтерии — каждая цифра должна была сойтись, каждая проблема — иметь решение.

Людмила не понимала его одержимости садом. "Ты превратился в какого-то маньяка, — говорила она во время их редких и все более холодных разговоров. — Живешь среди этих грядок, как отшельник". Она не понимала, что этот сад — единственное место, где он еще мог что-то контролировать, где его действия имели смысл и результат. В городской квартире все напоминало об Алеше: его комната, нетронутая уже два года, фотографии на холодильнике, его любимая кружка в серванте. Здесь же, среди грядок и цветов, боль притуплялась, становилась более терпимой.

Разгибая затекшую спину, Иван Петрович заметил движение в окне соседского дома. На участке номер четырнадцать, за невысоким деревянным забором, жила Зинаида Михайловна — разведенная женщина лет сорока пяти, работавшая медсестрой в городской поликлинике. Она стояла у кухонного окна с полотенцем в руках, явно наблюдая за его утренним ритуалом.

Их взгляды встретились, и Иван Петрович почувствовал неожиданное тепло, разлившееся по груди. Зинаида Михайловна была привлекательной женщиной — не броской красавицей, но в ней была какая-то особенная теплота, которая читалась даже в ее взгляде. Темные волосы с едва заметной сединой у висков, добрые карие глаза, мягкие черты лица. Она носила простую домашнюю одежду, но всегда выглядела опрятно и женственно.

— Доброе утро, Иван Петрович, — помахала она рукой из окна. — Как дела у ваших помидорчиков?

— Доброе утро, Зинаида Михайловна, — ответил он, чувствуя, как краснеют щеки. — Растут потихоньку, стараются.

— А роза что-то плохо выглядит, — заметила она, указывая на проблемный куст. — Может, земля не подходит?

Иван Петрович удивился ее наблюдательности. Большинство соседей едва замечали, что происходит на их собственных участках, а она разглядела проблему с его розой с расстояния в двадцать метров.

— Да, кислотность повышена, — признал он. — Буду лечить.

— Если что, у меня есть хороший торф, прошлогодний, — предложила Зинаида Михайловна. — Могу поделиться.

— Спасибо, очень любезно с вашей стороны.

Эти простые, житейские слова отозвались в его душе неожиданно сильным эхом. Когда в последний раз кто-то предлагал ему помощь просто так, без всяких задних мыслей? Людмила в последние месяцы общалась с ним только по необходимости, да и то через силу. А тут — незатейливое соседское участие, обычная человеческая доброта.

Но сразу же за теплом пришло чувство вины. Он женатый мужчина, пусть и несчастливо. Нельзя позволять себе такие мысли, такие чувства. Это предательство по отношению к Людмиле, к памяти об их совместной жизни, к сыну...

— Мне пора на работу, — сказала Зинаида Михайловна, исчезая из окна. — Удачного дня!

— И вам того же, — отозвался Иван Петрович, но она уже не слышала.

Он остался один со своими смутными чувствами и розой, которая требовала лечения. Достав из сарая мотыгу, он принялся осторожно рыхлить землю вокруг куста, стараясь не повредить корни. Физическая работа помогала — руки были заняты делом, а мысли постепенно возвращались в привычное русло.

Внезапно утреннюю тишину разорвали громкие голоса со стороны соседнего участка. Иван Петрович выпрямился, прислушиваясь. Голос председателя садового товарищества Галины Николаевны звучал особенно резко и негодующе, а отвечал ей мужской голос — спокойный, но с заметной ноткой превосходства.

— Это безобразие! — кричала Галина Николаевна. — Вы не имеете права ломать наши традиции!