Тринокуляр. Фильм № 9. Юрий Кузин. СПб 2024
____________________________________________________________
4.31 Верно, что трансцендентальные способности превращают трансцендентальное явление в трансцендентальный предмет.
Допустим, скажут. Но если субъектность сущего и не-сущего наличествует, то в какой форме, если — своеобразна, то в какой степени? Чтобы ответить на эти вопросы, исследуем способности суждения бытия и Ничто́. Как? С помощью мысленного эксперимента, в ходе которого должен быть выработан алгоритм работы с виртуальными объектами. Метод делает предметом беспредметное. И состоит в двойном порождение: а) предмета в акте узрения/усмотрения бессубстратности и бессубстантивности; б) акта узрения/усмотрения в процессе схватывания мысли/Ничто́ как предмета опыта. Таким образом, метод конституирует из вороха неопределённостей и трансцендентальное явление того, чего нет, не было и никогда не будет, и механизм схватывания (объективации) непредставимого/невыразимого.
4.4 Верно, что ум нельзя элиминировать из опыта.
И в самом деле, ум не пришпилить к 300-м физическим константам, поскольку «субъективная реальность» зачастую обуславливает физическую, и происходит это если не в прямом полагании сущему быть тем-то и тем-то, а не-сущему — Ничто́жить себя так-то и так-то, что дало бы повод критикам трактата обвинять автора в солипсизме.
4.41 Но чем, спросят, ум так провинился, что даже квантовая механика вводит его в качестве константы? Ум понадобился Бытию и Ничто́. Ведь для тех, кто, зная язык (la langue), отважился на речь (la parole), требуются голосовые связки (vocalis funibus).
4.411 Достигнув Абсолюта, став Богом, ум угасает, что и понятно: полноте не переполниться без того, чтобы варево, выскочив из-под крышки, не залило плиту.
Болезнь к смерти не излечить. И бесстрастный эскулап, пользовавший человечество, достанет из саквояжа журнал наблюдений, чтобы черкануть по-латыни: 1) «не смертельна ли болезнь (Prognosis quoad vitam)?»; 2) «есть ли шанс на выздоровление (Prognosis quoad sanationem)?»; 3) «как долго ещё протянет (Prognosis quoad longitudinem vitae)?». Интерны, как гиены, терзающие падаль, буду куда более скупы в оценках: «Prognosis bona» (хороший), «Dubia» (сомнительный), «Mala» (плохой), «Pessima» (очень плохой).
И в самом деле, положив на зуб все крепкие орешки, мысль пресытится познанием. А плоды ума? Их умнёт за обе щёки всепожирающее время. И только мысль/Ничто́, перемалывающее плоскими коровьими зубами разнотравье, скажет: где ему скормили сочный клевер, а где сорняки.
4.42 Из всех видов рабства самое отвратительное — своеволие.
Резюмируя подходы к уму в западной философской культуре, Сартр определил сознание через свободу «от, « какого угодно детерминизма — мол, сознание только тем и занято, что вострит лыжи в сторону от предметности. И если само бытие-в-себе слишком плотно, непроницаемо, избыточно, «слишком (de trop)», то сознание — пустота, дыра, стремящаяся хоть чем-то себя заполнить. Однако, пожелав стать Богом (absolutus), ум терпит фиаско, обнаруживая себя в качестве «тщетной страсти» ².
Неудача Сартра — в неверно понятой «негативности» Гегеля. Разумно же, как полагаю я, не избавлять сознание от обусловленностей, а торить-путь- внутри-не-свободы. Сознание, понимаемое в этом ключе — есть свобода «в», а не свобода «от», т.е. такое положение дел, когда сознание несёт свой крест до конца, а не ищет — на чьи плечи его переложить.
Таким образом, субъект конституирован изнутри: 1) своим внешним; 2) своим внутренним; 3) своим переносом (контр-переносом). Перенос выворачивает существенное вещи/понятия изнанкой наружу, что составляет предмет изнанкования, его сюжет.
Но что есть сознание? Сознание есть поставление Бытия и Ничто́ перед Бытием и Ничто́, т.е. — рефлексия.
4.421 Там, где эмпирика опускает руки, воображение латает дыры непредставимого/невыразимого.
Не зная, как подступиться к не-представимому/не-выразимму, ум наделяет воображение правом судачить о Ничто́. Каким образом? Прибегая к атрибутам Бытия только со знаком минус, как это делает Блаженный Августин в концепции «двух градов». Предикаты, категории, используемые Бытием для удостоверения себя (катафатический принцип), Ничто́, вознамерившись ухватить собственную самость, использует негативно (апофатический принцип), для чего изымает из логоса и в целом из речевого таксона все предикаты и, — куда шире, — все пропозиции и пресуппозиции о небытии.
Скажут: но разве откровение, инсайт или инференция в ситуации дефицита эмпирического материала не есть род волхования? Разве модальности и гипотезы, построенные без учёта 300 констант физики, не являются безответственным применением рассудка?
В бытовом сознании инфернальное — зеркально отражённое божественное. И в самом деле, разве демоны не похожи на ряженых? Разве, заглянув краем глаза в Тартар, Аид, Шеол, Гиенну, Нараку, Жёлтые страницы, даже в сам Ад Данте, где в Первом круге, — Лимбе, — претерпевают муки некрещённые младенцы, во Втором — сладострастники, в Третьем — чревоугодники, в Четвёртом — скупцы, в Пятом, — в Стигийском болоте, — гневные и ленивые, в Шестом — еретики и лжеучители, в Седьмом — тираны, самоубийцы, игроки, богохульники, садомиты и сводники, в Девятом — мошенники на доверии, предатели и наконец — сам Люцифер…Разве, перелистывая страницы «La Divina Commedia», мы не обнаруживаем в Аде то самое не-сущее, которому мы скармливаем свою способность суждения, чтобы воображаемое, избавившись от опеки рассудка, сполна отплясалось на его костях…
4.43 Если мысль и Ничтó — одно, а мысль — субъект, то и Ничтó — субъект.
Скажут: абсурд, софистика! Но, позвольте изложить аргументы. Для начала из вороха неопределённостей я сконструировал предмет «Ничто́» с помощью методики Райдинга (1991) по выявлению у испытуемых того, или иного когнитивного стиля (CSA). Согласившись с «двоицей»: целостно-аналитический (W—A) и вербально-образный (V—I) стили, я принял «на веру» и методологию измерения W—A способов оперирования информацией. А, допустив, что Райдинг прав, и что разделение испытуемых на «аналитиков» (конвергентов и адаптантов), и «визуалов» (дивергентов и новаторов) логично и обосновано, я заключил, что исследователю непредставимого/невыразимого не обойтись без Ничто́-когнитивистики, Ничто́-лингвистики, Ничто́-логики, Ничто́-онтологии, Ничто́-дазайн-анализа и Ничто́-педагогики. Я предложил методологию схватывания Ничтó, с помощью которой Ничто́-Цезарь отыщет брод в Ничто́-Рубиконе.
В методологии этой идентификация совпадает с инициацией, в процессе которой не-сущее преодолевает реку смерти/забвения, чтобы избавиться навсегда от лого-невроза (заикания), и освободиться от прилагательного «сущий». Ничто́-когнитивистика — стимул, которым римский патриций-Ничто́ тычет в прикорнувшего раба-Ничто́. Здесь важно понимать, что Ничтó нельзя мыслить как вне-положенную уму субстанцию. В Ничтó умопостигаемое хранит идеи. Здесь то, что входит в ум, и то, что выходит из ума. Ничтó, ум и умничание — одно. Поэтому если Ничтó строит козни или похлопывает по плечу в знак приязни, то делает оно это с собой, поскольку внутреннее полагание Ничтó полиморфно: оно и пересмешник, и наперсник самого себя.
4.44 Чтобы познавать и полагать без аберраций, исходящих от чувственности, перцепции/апперцепции, субъект коллапсирует сущее, не-сущее, ум/нус. Так эмпирика становится чистой эмпирикой.
4.445 Субъект — беспредпосылочен, бессубстратен, беспредикативен, бессубстантивен, и полагает себя абсолютно негацией негации.
Субъект — тот, кто отрицает, т.е. «снимает (aufheben)» конкретное сущее, оставляя то рациональное, что, как считал Гегель, служит материалом для «становления (Werden)». Ясно, что бытие Ничтó, точнее — его бытийствование Ничтожением, вовсе не призрак, маячащий в уме, и не сущее, играющее в прятки с собой. Ничтó бытийствует иначе, чем сущее, обрезающее сухие ветки со своего родового древа. Ничтó бытийствует посредством мысли, т.е. чистой негации, поэтому я и создал химеру мысль/Ничто́, чтобы прекратить спекуляции на тему «трудных проблем сознания» и «провалов в объяснении», которые нельзя засыпать дёрном объяснительных теорий. Как различение внутри различения, мысль есть domus nihilum («дом небытия»). В этом доме Ничтожение изыскано, а негация отрицает себя так искусно, что в саму пору говорить о «когнитивных стилях Ничто́». Эти стили выявляют прихотливый рельеф за-Ничто́йности; имплицируют любовь (агапе) Ничтó к умыканию всего и вся, но не из сущего, а из идей, чьё безбрачие, чей гимен чистый разум Ничто́ берёт под своё крыло. Остаётся лишь дать развёрнутое понятие когнитивных стилей Ничтó, развалив это понятие на череду моментов. Что это за стили?
4.5 Когнитивные стили Ничто́: «ауто-эротический».
Не стоит впадать в грех антропоморфизма и приписывать Ничтó нарциссизм, аутофилию, аутоэрастию, т.е. — сексуальную девиацию индивида. Но нельзя обойти стороной ментальный фетишизм, где объектом влечения выступают идеи, чувственные образы, поступки, которые совершает мысль: как «своя», так и «чужая». В каком-то смысле небытие — Мiр, который покончил с собой от неразделённой любви к самому себе. Мысль — идеальный слепок реальности, что Платон лишь перевернул с ног на голову.
Ничтó и в самом деле есть любовь/агапэ (др.—греч. ἀγάπη), которая наравне с эросом, филией, сторге обозначает предельную степень приязни субъекта к объекту. Не исключая, что Ничтó «знает» себя доподлинно, я всё же хочу остановиться на ряде моментов.
Оставим в стороне message Ничтó. Куда важнее понять «как», «каким образом» Ничтó удостоверяет свою инаковость (otherness) как по отношению к Бытию, как по отношению к Уму/Нусу, так и по отношению к себе, когда ищет и находит в-себе своё/иное, т.е. инобытие (нем. Anderssein), а точнее ино-Ничтó.
Яркий пример аутоэротизма Небытия — задержка в структуре любви мысли к самой себе, когда пауза длит эротическое наслаждение, не давая либидо излиться в полнокровном акте. Впервые Ничтó испытывает удовольствие от мышления в греческой мифологии. Не-сущее и породило сонмище олимпийский богов/героев, и забросило их в пучину перипетий, которыми кишел ум Ничтó. Миф — способ небытия прервать удовольствие и повзрослеть. Но непредставимое/невыразимое лишь длит прелюдию, оттягивая оrgasm, что чревато инволюцией.
В греческих мифах Ничтó вступает с Бытием в морганатический брак. Здесь важно сделать уточнение, что у греков эросом обладало не только и не столько телесное, сколько идеальное. Это идеальное опосредовано телесным, но не сводится к нему. Сама же «платоническая любовь» есть род эроса, любви, но не столько к индивиду, члену полиса, сколько к его демону (греки) или гению (римляне). В римской мифологии Genius был прародителем рода (Nonn. Marc. c. 172; Овидий. Fast. V 145), считался божеством мужской силы и отвечал за эрекцию. Окинув взглядом греческую архаику, я пришёл к выводу, что эросом охвачены не граждане полиса, а их даймоны/гении, посредничающие между божествами и человеком. Гении любвеобильны. Но алчут они себе подобных, а вовсе не римских патрициев и рабов, которых используют «вслепую».
Перечитайте диалог Платона «Пир». Его смысл: хочешь «знать», отдайся предмету знания, как падшая женщина — свальному греху. Уняв пыл воображения, я пришёл к выводу, что Платон сводит читателя с его даймонием, что диалог учит взаимной «братской» любви тел и идей. Платонизм и мистерия — одно. И тот, кто стал мистом, возлюбленным демона/гения, кто протянул ему своё девство как плату за науку, тот узнает сокровенное не понаслышке, а из рук вожатого, из рук Ничто́ как наставника и любовника в одном лице.
4.51 «Аутоэротизм»: как Ничто́ рекрутирует героев и богов.
Как продукт автохтонных цивилизаций, миф носит под сердцем плод неразделённой любви к разуму — воображаемое. Ничто́ порождает и убивает. Но убивает и саму мысль об убийстве, что заставляет ум плодоносить. Главный сюжет мифов — задержка, которую погибель длит, чтобы насытить алчность. Ничто́ то умыкает бытие, то подставляет плечо сущему. Ничто́ получает удовольствие в планировании козней, а не в самих напастях. Ничто́ умничает, т.е. страдает от бесплодия. Но те плоды ума, которые Ничто́ всё же извлекает из за-Ничто́йности, свидетельствуют о богатстве воображения греков, которых Ничто́ казнит и милует.
Уже в матриархате (хтоническая мифология) Ничто́ прибегает к услугам стихий, безобразных тварей и существ [циклопов, химер, гидр], которые умыкают бытие из-под своенравных охотников, землепашцев и мореходов. Смерти сыплются как из рога изобилия. Чтобы восполнить недостачу, расцветают культы Геи и Реи у греков, Тефнут — у египтян. Культ Великой Богини-Матери (прародительницы) был призван продуцировать сущее. Но даже Деметра — богиня плодородия у греков, и Артемида, — покровительница дикой природы, — не справлялись с восполнением бытия, а высокая смертность развязывала руки близким кровным связям, узаконивая браки между братьями и сёстрами (Гера и Зевс, Исида и Осирис).
Ничто́ подкарауливало бытие, не упуская случая намять бока сущему. Но как сущее и не-сущее «плодоносят»? Совокупление Тьмы и Ночи рождает Воздух и День. Ночь — мать одиночка, обходящаяся без мужского семени. Её лоно извергает гадов, зачатых, выношенных и изгнанных без любви и ласки, что роднит Ночь с Ничто́. Да и отпрыски подстать матери — Танат (смерть), Гипнос (сон), а поскрёбышей и ни сосчитать: Страдание, Обман, Раздор — череда бастардов, незаконнорожденных и незаконопослушных. Не-сущее Ничто́жит себя с не меньшим усердием, чем сущее. Так Гея, желая высвободить из недр Земли детей Урана (сторуких великанов, циклопов, титанов), подговаривает младшего сына Кроноса (бога времени) оскопить родителя серпом — негоже, мол, стыдиться своих чад, какими бы уродцами они ни были. Чтобы Ничто́жить сущее, небытие рекрутирует хтонических животных (стоглавый дракон Тифон, Лернейская Гидра), которым предстоит сразиться с героями — Гераклом, Персеем, Ясоном. Драконов одолевают и египетский бог Ра и христианский св. Георгий.
Чтобы заполучить сущее, Ничто́ пускается во все тяжкие, часто действуя грубо, как неотвратимость, знающая цену долготерпению. Скрепя сердце Ничто́ выжидает, когда представится случай умыкнуть жизнь, лишив героя величественной смерти, подобающей его подвигу: Геракл умерщвлён кровью кентавра Несса, которой Деянира пропитала плащ героя; Тесей гибнет на чужбине, забытый соплеменниками; Ясона, решившего прикорнуть, расплющила корма легендарного корабля «Арго»; принявший Итаку за Керкиру Телегон (сын Кирки и Одиссея), не узнаёт в царе, вышедшем на защиту острова, отца и убивает Одиссея в случайной схватке копьём с шипом ската вместо наконечника. Но не только случай подставляет не-сущему плечо.
Ничто́ забивается во все лакуны. К его услугам пустоты, недостачи и изъятия, включая и безумие, т.е. исчезновение субъекта. Часто преступления совершаются героем безрассудно, в каком-то умопомрачении. Так, убив брата и собственных детей в приступе чёрной ярости, насланной Герой, Геракл виновен, но лишь как орудие злой воли. Понимая, что стал инструментом зла, герой совершает двенадцать подвигов, чтобы искупить вину. Но одной лишь смертью не удовлетворить не-сущее. Убив Гектора, Ахилл трижды проводит его труп на колеснице вокруг Трои, чтобы насытить ненасытную погибель: мало убить врага, нужно изНичто́жить его образ, вытравить память о герое. Но и у Ничто́, как выясняется, есть «кодекс чести», своя красная черта. Так, ужаснувшись Танталу, накормившему богов на пиру мясом собственного ребёнка, погибель мучает сына Зевса и фригийской царицы Плуто голодом и жаждой в Аиде — вода отступает, стоит сыноубийце стать на колено, чтобы зачерпнуть горсть из реки, а деревья, заприметив руку, протянутую к сочному плоду, хлещут Тантала сухими ветвями.
4.512 «Аутоэротизм»: как Ничто́ позволяет сущему вострить лыжи от погибели.
Участь богов была не менее ужасной, чем судьба героев. Зевса-Громовержца спасла мать Рея, отдав на съедение отцу Крону камень, завёрнутый в пелёнки. Повзрослев, Зевс заставил отца изрыгнуть из чрева братьев и сестёр. Страх перед погибелью кооперирует людей и богов: первые ищут покровительства и защиты у патронов; вторые, не надеясь на божественные прерогативы, находят убежище от всепожирающего времени в плодах человеческого ума: мифах, эпических поэмах, трагедиях и комедиях для театра. Но и Бытие часто утирает нос не-сущему. Так Аид не единожды попадает впросак: то Геракл забирает Кербера; то Орфей, очаровав царя мёртвых пением, уводит жену Эвридику; то хитрец Сизиф, обманув Аида, возвращает себе жизнь.
Ничто́ вдохновляет героев на подвиги, но лишь затем, чтобы осрамить или, напротив, открыть глаза. Так Геракл, преследуемый завистливой Герой, совершает двенадцать подвигов и проникает в существенное сущности своего имени — «прославившийся благодаря Гере». Иногда, правда, бытие берёт реванш, и тогда Деметра — сестра Зевса, богиня сельского хозяйства, — разделив ложе на трижды вспаханном поле на Крите с Иасионом (критским богом плодородия, который у Гесиода назван Ээтионом), рождает Плутоса, — бога изобилия. Но недостача смеётся над ухищрениями бытия, и даже Зевсу, верховному божеству, приходится ослепить Асклепия (сына Аполлона), поскольку искусный врач воскрешал мёртвых, бросив тем самым вызов Ничто́. Не-сущее всеведуще. Недаром в Аид к прорицателю Тиресию за «советом» спускаются Одиссей и Эней. Небытие «знает», но «молчит», пока кровь жертвенного животного не развяжет ему язык. Но бытие не ограничивается лишь вылазками в стан неприятеля. Так, Сизиф заковывает в цепи бога смерти Танатаса (его пришлось освобождать Арку), обманывает богов Аида и единственный из смертных возвращается на землю.
4.513 «Аутоэротизм»: как Ничто́ взывает к мере.
Действуя друг против друга, Бытие и Ничто́ боятся пересолить. Так Зевс, похитив Геракла из погребального костра, делает его бессмертным, а завистница Гера, смирившись, отдаёт в жёны герою свою дочь, богиню юности Гебу. Рано или поздно, но жизнь и морок урезонивают аппетиты. Тогда налицо трансфер бытия в небытие и небытия в бытие, что мы наблюдаем в судьбе Персефоны — супруги Аида. Слёзы Деметры, потерявшей дочь, услышал Зевс, и повелел Персефоне треть года проводить в царстве мёртвых, а 2/3 — с матерью Деметрой. Возвращение на Землю Персефоны приводит весну, ликование природы, уход в Аид — зимнюю стужу. Есть и другие примеры, когда сущее, смирившись, соглашается на инобытие (метаморфозы), — лишь бы оставаться причастным к бытию. Так Калипсо, нимфа, обольщённая Зевсом, а затем убитая Артемидой, превращается Громовержцем в созвездие Большая Медведица.
Ясно, что мифологическое сознание «приручало» Ничто́, полагая, что если нельзя запереть напасть на все замки, то можно хотя бы выставить часовых у его ворот. Этой цели посвящались Элевсинские мистерии, где, испытывая психологические травмы (утраты/обретения), мисты излечивались от недугов. Помогала память — то, над чем прорва не властна. Так, отвергнутая Аполлоном нимфа Дафна превращается в душистый лавр, чтобы венок из этого дерева мучил «водителя муз» укорами совести. Уязвлённая домогательствами Пана, нимфа Сирена, зашелестела тростником, колыхающимся на ветру. Думая, что скрылся от обманутой им девушки, Пан мастерит из упругого тростника свирель, чтобы только и высвистывать имя обесчещенной нимфы. Спутники Аполлона, угодив в руки смерти, возвращаются к бытию окольными путями: Кипарис — буйным побегом «древа печали»; Гиацинт — благоухающим «цветком скорби». Бытие латает бреши на свой лад. Так из сукровицы оскоплённого Зевсом отца Урана появляются фурии, нимфы и гиганты. А из крови, поранившей ступни о терновник Афродиты, — богиня сбилась с ног, разыскивая в лесу пропавшего Адониса, — вырастает алая роза. Но и костлявая угождает сущему. Так, чтобы сделать сына неуязвимым, мать Ахилла, Фетида, окунает ребёнка в Стикс (реку мёртвых), держа его за пятку. Однако, вернувшись невредимым, герой записывает на свой счёт победу над смертью, не замечая подвоха — ахиллесовой пяты.
4.514 «Аутоэротизм»: так кого же Ничто́ носит под сердцем?
Ничто́ плодовито. Утверждение это кажется невероятным. Но, пересмотрев послужной список погибели, я убедился, что из Ничто́ рождается не только «бытие-в-себе (фр.être-en-soi)», но и плод Ничто́жения, чистой негации — «бытие-для-себя (фр.être-pour-soi)», то, что Сартр называл «сознанием». Примечательно как миф трактует появление мысли из небытия. Этот мотив обыгран в сюжете рождения богини мудрости Афины из головы Зевса. Афина девственно чиста, её рассудительность не потревожена муками зачатия, вынашивания, изгнания, а мудрость досталась даме «вдруг», по капризу супруга, и в полном боевом облачении. Миф отразил удивление греков перед умом, не знающим стадий биогенеза, и об этом подробно я пишу в афоризме 2.6.
4.515 «Аутоэротизм»: причина задержки — удовольствие от мысли, которая зачинает, вынашивает, но не спешит изгнать плод.
Итак, фетишизм и зооморфизм, антропоморфизм и тотемизм, анимизм, а позже и космогонические, теогонические, антропологические, календарные мифы и обряды, якобы позволившие чувственно-практическому интеллекту греков «поладить» с Ничто́, в действительности лишь отдалили встречу с неотвратимым. Такое рандеву состоялась под присмотром рациональности, установившей свои доксы и догмы там, где чувственная достоверность исчерпала аргументы. И на эту встречу Ничто́ явилось во всеоружии. Ничто́ применило иной стиль мышления, — это и было его оружием.
4.52 Когнитивные стили Ничто́: «дразнящий пересмешник».
4.521 Ничто́ — софист, желающий намять бока элеатам. Но философы держатся за сущее — как дети за юбку матери. При этом тезис элеата, что «сущее (τὸ ἐóν) » есть, а «не-сущего (τὸ μὴ ὂν εἶναι)» нет, основан не на опыте, а на вере в то, что аргумент к очевидности непогрешим. И в самом деле, зачем обосновывать то, что дано в перцепции/апперцепции?
За пределами опыта бытия нет. А, отказав небытию в праве на онтологию, сущее хромает вот уже две тысячи лет, и некому вправить ему вывихнутый сустав. Здесь и следует искать корень всех бед. И разве не в забвении Ничто́ кроется причина кризиса, породившего парадигматическую инфляцию?
Приведу безобидные на первый взгляд строки из поэмы Парменида «О Природе» в переводе М. Л. Гаспарова.
2 (2) Εἰ δ' ἄγ' ἐγὼν ἐρέω, κόμισαι δὲ σὺ μῦθον ἀκούσας,
αἵπερ ὁδοὶ μοῦναι διζήσιός εἰσι νοῆσαι·
ἡ μὲν ὅπως ἔστιν τε καὶ ὡς οὐκ ἔστι μὴ εἶναι,
Πειθοῦς ἐστι κέλευθος—Ἀληθείῃ γὰρ ὀπηδεῖ—,
[5] ἡ δ' ὡς οὐκ ἔστιν τε καὶ ὡς χρεών ἐστι μὴ εἶναι,
τὴν δή τοι φράζω παναπευθέα ἔμμεν ἀταρπόν·
οὔτε γὰρ ἂν γνοίης τό γε μὴ ἐὸν—οὐ γὰρ ἀνυστόν -
οὔτε φράσαις.
«Слово тебе изреку — склони же внимание слуха! —
Слово о том, какие пути предлежат разысканью.
Первый тебе указует: «Есть!» и «Не-быть — невозможно!»
Это — путь Убежденья, оно же вслед Истине правит.
Путь же второй указует: «Не есть!», «Не-быть — непременность!»
Этот путь — так я говорю — уводит в незнанье,
Ибо тебе ни увидать того, что не есть, невозможно,
Ни об этом сказать.
3 (3) ... τὸ γὰρ αὐτὸ νοεῖν ἐστίν τε καὶ εἶναι.
…мыслить и быть — не одно ли и то же?
6 (6) χρὴ τὸ λέγειν τε νοεῖν τ' ἐὸν ἔμμεναι• ἔστι γὰρ εἶναι,
μηδὲν δ' οὐκ ἔστιν• τά σ' ἐγὼ φράζεσθαι ἄνωγα.
Быть тому, чтоб сказать и помыслить Бытное. Ибо
Есть лишь «Быть», а Ничто́ — не есть: раздумай об этом!
8 (8) …μόνος δ' ἔτι μῦθος ὁδοῖο
λείπεται ὡς ἔστιν•
На этом пути остается Только то, что Есть» ³.
Из фрагмента следует, что бытие присутствует по обе стороны от ума: оно и в вещах, данных созерцанию, и в феноменах. Это единство вещи и предмета и образует тождество бытия и мышления, ибо: «разуметь то же, что и существовать» (фр. В 3), и в другом месте: «мышление и то, о чем мысль —не различимо» (фр. В 8, 34).
Парменида отличало трезвомыслие. Ведь если существует феномен, полагал он, то существует и ноумен — то, что наполняет мысль, делает её существенной, а не порожней. Бытие «есть» в отличие от небытия, которого «нет», ведь бытие «не появилось и, следовательно, не может исчезнуть, оно целостно, в единственном числе, не движется и не ограничено во времени» (В 8, 4-5). Не зная прошлого и будущего, бытие пребывает «здесь и теперь»; будучи всегда «густым, непроглядным, одним» (В 8, 5-6), бытие «целокупно» (В 8, 22), лежит там, где лежало (В 8, 29), избавлено от чувственности и не имеет возраста (В 8, 40-41), пребывает в «коме, похожем на сферу», каждая точка которого «равноудалена от центра» (В 8, 43-44).
В комментариях к данной главе мне предстоит развернуть цепь доказательств в пользу Ничто́ как субъекта и деятеля, или посыпать голову пеплом... При этом я не стану обосновывать бытие небытия, как это делали софисты. Ничто́ не существует — ни как феномен, ни как ноумен, ни как предикат, ни как предмет, т.е. предикаты бытия нельзя применять к не-сущему, перевернув их с ног на голову. Ничто́ Ничто́жит только себя и только в-себе, Ничто́жит негацию, причём отрицает её так, как только ему, Ничто́, заблагорассудится. Эту суверенность, не основанную на субстантивности, первым провозгласил Горгий Леонтийский, — софист, педагог и судебный оратор. Против «Есть» Парменида Горгий выдвинул тезис «Ничто́ не существует (οὐδὲν ἔστιν)». Это значит, что тождеству бытия и мышления элеата, сказавшему: «...τὸ γὰρ αὐτὸ νοεῖν ἐστίν τε καὶ εἶναι (…мыслить и быть — не одно ли и то же?)», а в другом месте: «одна и та же вещь и для мышления, и для существования» [Парменид: DK I, 217-246], Горгий противопоставил тождество мысли и Ничто́. Не-сущее и вытолкало логос Горгия на кончик языка/пера, сделав софиста душеприказчиком в длинной череде клиентов, к услугам которых небытие прибегает всякий раз, когда прерогативы сюзерена по «ленному праву» оспаривают виконты, бароны, рыцари и оруженосцы.