Тринокуляр. Фильм № 10. Юрий Кузин. СПб 2025
___________________________________________________________
4.5211 «Дразнящий пересмешник»: если нет того, кто удостоверяет наличие чего-либо, то нет и удостоверяемого. Следовательно, если мысль — притворно-сущее, то и бытие/Ничто́ не могут быть ни явлениями (феномены) ни представлениями (ноумены). В таком случае говорят: нет доказательств, что нечто схвачено, а некто схватывал, но потерпел фиаско.
И всё же негация не оставляет попыток сосчитать морщины в зеркале субъектности. И хотя дама сия на сносях, поиск того, кто вступит с ней в брак и воспитает чужое дитя, ветреница не прекращает ни на минуту. Избрав Горгия, погибель нашла в софисте защитника мысли/Ничто́ от опосредующих его субстратов, предикатов и предпосылок. Идея, что мысль обретается на «кромке», в средостении Сциллы (бытие) и Харибды (Ничто́), вызвала к жизни не одну дюжину негативных диалектик. Исследовав мысль как притворно-сущее, Горгий пришёл к выводу: ничего нет: ни сущего, ни не-сущего, ни обоюдного (979а24).
Но когнитивный стиль «дразнящий (пересмешник)» назван так не потому, что Ничто́ корчит рожу или высовывает язык бытию. Ничто́ часто направляет жало критики на себя. Оно склонно к аутоагрессии, и топчет песчаные замки, которые же и возводит. Ничто́ берёт под крыло защитников, чтобы предать. К примеру, выпестовав лужёную глотку, на все лады выкрикивающую имя патрона, Ничто́ тут же залепляет рот оратору кляпом. Так случилось с Горгием Леонтийским — отцом негативной онтологии. К примеру, чтобы умыть и причесать взъерошенный ум пересмешника, профессор М.Н.Вольф переводит οὐδὲν ἔστιν как «Ничто́ существует», благодаря чему, как считает учёный, «трактат Горгия больше не выглядит пародией на элеатов и может быть поставлен на одну линию с решавшими элейский вопрос»⁴. При всей академической скуке, веющей от слов, клонящих в сон, такой подход крайне опасен. Во-первых, «трактовка» не оставляет от концепта софиста камня на камне; во-вторых, хотя профессор и называет гипотезу «рабочей», в MXG, по признанию той же М.Н.Вольф, Аноним использует конструкцию «οὐκ εἶναί οὐδέν» (979a13), что указывает на твёрдость Горгия в отстаивании права Ничто́ на суверенность. И чтобы удостовериться, что основополагающий принцип Горгия «Ничто́ не существует» не заблуждение, не паранойя и не пародия на элеатов, изучим парафраз Секста. За неимением возможности воспроизвести греческий оригинал и его научный перевод, даю сжатую компиляцию трактата, выполненную усилиями философа и антиковеда Р.Б.Галанина.
«Вот парафраз парафраза Секста Эмпирика: Если есть не-сущее, то существовать должно то, что по определению не может существовать, или же оно существует и не существует одновременно, следовательно, абсурд. Далее, сущее тоже не существует, поскольку оно либо вечно, либо родилось во времени, либо то и другое вместе, но первое невозможно постольку, поскольку все сущее имеет начало, а вечное беспредельно, следовательно безначально, следовательно его нигде нет, далее, если оно не вечно, то оно откуда-то происходит, но если из сущего, то оно ничем от него не отличается, если же из не-сущего, то это абсурд, поскольку не-сущее не может что-либо породить, равно, как оно не может быть вечным и временным одновременно, так как это противоречит закону тождества. Следует добавить, что если сущее есть, то оно либо едино, либо множественно, но оно не едино, поскольку в таком случае оно должно быть либо количеством, либо непрерывностью, либо величиной, либо телом—а все это может быть делимо, следовательно, не едино. Множественным же оно не может быть потому, что множество есть соединение различных единств. А то, что сущее и не-сущее не суть одновременно, объясняется тем, что не-сущее будет тождественно в таком случае сущему в отношении бытия, что абсурд. Следовательно, ничего нет» ⁵.
Блестящая компиляция. Но, увы, текст мало походит на греческий оригинал, где плотность идей, риторических фигур, используемых софистом, работают как сосуды в кровотоке: вырежешь — кровоизлияние; закупоришь — тромб.
Мысль о Ничто́ беспредметна. Но когда предметом мысли становится «беспредметность», у не-сущего появляется шанс. Такой шанс небытию и дал Горгий Леонтийский, чей трактат «О не-сущем, или О природе» дошёл до нас в парафразах Секста Эмпирика (Adv. Math. 7.65-87, DK 82 B3) и Псевдо-Аристотеля, или т.н. Анонима (De Melisso Xenophane Gorgia, V-VI). Вероятно, своё «не-сущее» (τὸ μὴ ὂν εἶναι) софист противопоставил «сущему» (τὸ ἐóν) Парменида, хотя текстологи убеждены, что целью пародии был Мелисс с его работой «О природе, или О сущем» (Περὶ φύσεως ἢ Περὶ τοῦ ὄντος). Якобы пересмешник хотел насолить оппоненту и даже отзеркалил название труда Мелисса в собственном трактате «О не-сущем, или О природе» (περὶ τοῦ μὴ ὄντος ἢ περὶ φύσεως).
Склонность Горгия к розыгрышам доказывает неординарность его натуры. Не рубить, а бережно развязывать горгиев узел следует каждому, кто отважится таскать каштаны из его костра.
4.522 «Дразнящий пересмешник»: верно, что отрицание удерживает в уме отрицаемое, и тем самым наделяет субстантивностью.
Но прежде разберём аргументы софиста: а. ничего нет: ни сущего, ни не-сущего, ни обоюдного; b. даже если что-то и «есть», то непостижимо, т.е. не объективируется: ни ноуменально, ни феноменально; c. если и постижимо (т.е. редуцируемо), то не выражено в речи, жесте, коммуникативном поведении, и, как следствие, не передаваемо от референта к адресату.
В первом приближении это означает: а) не только не-сущего, но и сущего «нет» за пределами ума, в противном случае следовало бы удостоверить их эмпирическое бытие, для чего вынести по каждому субъектное предикативное определение, в котором ссылки на чувственную достоверность, очевидность, кажимость, здравый смысл (как критерии истинности), не должны приниматься в расчёт; б) λόγος лишь маркирует непостижимое, но не проговаривает его ни вслух, ни на письме; в) логосы —трубы разного диаметра, что затрудняет циркуляцию знания между умами.
Затесавшись же в умы, сущее не узнаёт себя и в зеркале субъектности, а, став расхожей монетой индивидов, групп, страт, утрачивает и аутентичность. Но Горгий не агностик, как принято считать. И бытие, став предметом интеракций, не остаётся у него с носом, — ведь по Горгию λόγος домысливает всё, что сошло со сцены или топчется за кулисами, мучительно припоминая роль.
Таким образом, Горгий исследует вещи: как действительные, так и мыслимые. Мышление по Горгию обретается на кромке сущего/не-сущего, что предоставляет Логосу привилегию стороннего наблюдателя. Бросив вызов богине поэмы Парменида, для которой мышление — всегда и только мышление о бытии, а небытие немыслимо — Горгий отказывается от проторенных элеатами путей познания: возможного («есть») и невозможного («не есть»). Вначале ритор лишает Логос предикатов существования, а, столкнувшись с запретом Парменида мыслить не-сущее как сущее («нельзя ни высказать, ни мыслить “не есть”» (В 8. 8-9 DK), нарушает табу тем, что созерцает не Ничто́, как таковое, а бытие мысли о Ничто́, для чего задействует неконвенциональные речевые импликатуры (non-conventional implicatures).
4.523 «Дразнящий пересмешник»: верно, что Ничто́ порождает ум в той же степени, в какой ум — Ничто́. Здесь диалектика.
И в самом деле, Ничто́ раскидывает мозгами на свой лад. Ничто́ — и ум, и плоды ума, и депозитарий, где Кант хранил свои «чистые талеры». Ничто́ поднимает ум с колен, но и последний протягивает погибели спасительную длань. Ничто́ избрало Горгия своим виночерпием тогда, когда увидело в уме софиста открытость бездне, а не одно лишь стремление к пресловутой пользе. Ничто́ — и заказчик судебной речи, которая понадобится при тяжбе с сущим, и речь, и оратор, и послевкусие, вызывающее брожение в умах. Эта многогранность, говорящая в пользу Ничто́-избранности Леонтийца, заставляет горгиеведов надувать щёки. Публичная порка софиста оборачивается высокоучёной нотацией, «похлопыванием» по плечу собрата, чьей логике следует вправить вывихнутый сустав. Среди эскулапов встречаются и тонкие ценители риторики, для которых дидзесис или дзетесис (путь поиска) не пустое сотрясение воздуха. Вскрытие софистических уловок приветствуется в академической среде, но прислушаться к Горгию, заткнув, как советовал Козьма Прутков, фонтан, деконструктивисты не решаются. Пример того, как оправа — даже из золота высшей пробы — гасит бриллиант, я нахожу в реконструкции «специального доказательства» Горгия, предложенной М. Н. Вольф.
4.524 «Дразнящий пересмешник»: тот, кто таскает тигра за хвост ничем не лучше того, кто таскает бога за бороду. Вывод: будь тигром или богом, но не наглецом.
Разбор М. Н. Вольф аргумента Горгия впечатляет нагромождением инструментов и отсутствием интуиции. И, тем не менее, я приведу его полностью.
«Задача доказательства — показать, что как сущее, так и не-сущее не-существуют (979a 25-33).
1. Допущение (посылка):
а. можно сказать, что «не-сущее есть нечто не-сущее»,
b. раз не-сущее каким-то образом все-таки есть, то не-сущее нисколько не менее сущее, чем само сущее (используется аргумент οὐ μᾶλλον).
2. Доказательство: если не-сущее есть не-сущее, и сущее есть сущее, тогда первое в той же мере и ничуть не менее существующее, чем второе. И то, и другое существует, и нет достаточного основания им не существовать.
3. Следствие I: аргумент от противоположения (τὸ ἀντικείμενον):
Сущее и не-сущее-противоположности. Значит, если не-сущее существует (что доказали выше через οὐ μᾶλλον и «софистическое» смешение копулятивной и экзистенциальной семантик), тогда сущее не-существует на основании аргумента τὸ ἀντικείμενον (противоположения). Но только если они не тождественны.
4. Следствие II: аргумент от тождества:
Сущее и не-сущее — одно и то же (то же самое). Значит, если не-сущее не существует, тогда и сущее не-существует (т. е. раз они тождественны, то и предикаты их будут идентичными).
5. Вывод: И сущее, и не-сущее не существуют»⁶.
Реконструировав «специальное доказательство», М. Н. Вольф делает неутешительный вывод для софиста: «Горгий совершает «незаконный» переход от копулятивного смысла глагола «быть» к экзистенциальному, что вполне может рассматриваться как софистический прием»⁷. В монографии учёный упрекает ритора в неумении или нежелании различать формы глаголов «существует (ἔστι)» и «быть (εἶναι)». Увы, но учёные всё ещё отказывают трактату в научной ценности, рассматривая труд Горгия как spoof — философический розыгрыш⁸. Но больше всего упрёков софисту бросают приверженцы так называемой «стандартной интерпретации» ⁹.
В монографиях, превышающих по числу страниц пересказ Секста Эмпирика, Горгию разве что не ставят в вину «ворон», которых тот, наверняка бы «считал» на лекциях Готтлоба Фреге, если бы родился двумя тысячелетиями позже. Конечно, я довожу критику до абсурда. К тому же, Фреге сам был бы не прочь побродить по «садам» Эпикура/Академа, или подобно перипатетикам (от греч. peripatos — прогулка) протирать штаны в Ликее (на ногах) у Аристотеля. Увы, но попытки задним числом учить древних — методология, которую применяют, когда не знают — как проникнуть в существо вопроса.
Фреге знал толк в бытии. В логицизме, развивавшем идею сводимости математики к логике, он строго различал: 1) «быть» тождества (Утренняя звезда есть Вечерняя звезда; a=b); 2) «быть» предикации, т.е. связка («Платон есть философ»; P(a)); 3) «быть» существования, выраженное: (а) значением экзистенциального квантора и символом равенства («Бог существует»; (∃x) (G=x)), или (б) значением экзистенциального квантора и символом предикации («Существуют человеческие существа» / «Хотя бы одно человеческое существо существует»; (∃x) H(x)); 4) «быть» включения в класс, т.е. родовая импликация («Лошадь есть животное с четырьмя ногами»; (x) (P(x) → Q(x))) ¹⁰.
Но если признать, что текстологи правы, и софист предумышленно использовал связку [есть] в экзистенциальном ключе (как предикат существования), что ему ставят в вину те, для кого только копулятивный смысл («X есть Y») имеет значение, остаётся гадать, что же сам Горгий подразумевал под фразой: «не-сущее есть не-сущее».
Ничто́ хитро улыбается. Ложиться на прокрустову кушетку, но не затем, чтобы дать развязать себе язык. Зачем же тогда?
4.525 «Дразнящий пересмешник»: если явление отсутствует, слово, приготовленное для феномена, можно закавычить. Тогда ноумен выдаст себя с головой в обмороке, в который синтаксис бухнется как ум — перед непостижимым.
Итак, наметив учение о противоположностях, Горгий выдвигает две триады тезисов: а. сущее есть сущее; не-сущее есть не-сущее; сущее и не-сущее есть обоюдное (т.е. тождество); b. сущее не-есть сущее; не-сущее не-есть не-сущее; сущее и не-сущее не-есть обоюдное, что эквивалентно не-существованию ни сущего, ни не-сущего, ни их тождества — буквально οὐδέν «ничто́», «пустота», «нуль» (979a 18-24). Чистое расстояние от сущего к «сущему» (по Горгию) измеряется актами сознания, где [есть] как квантор всеобщности и квантор существования указывает на эмпирическое время, которое потребуется Логосу, чтобы конституировать из хаоса бытие/небытие, что, как я полагаю, возможно лишь в тринокулярном единстве.
Как же Горгий, любимец Ничто́, таскающий за пазухой его верительные грамоты, мыслит со-положенность бытия-ума-небытия? Для начала Горгий удостоверяет бытие субъектов [сущего] и [не-сущего], затем предикатов [«сущего»] и [«не-сущего»], затем рассматривает модальности, при которых не существуют (не-бытийствуют) вышеуказанные субъекты и предикаты. При этом следует помнить, что сущее и «сущее», не-сущее и «не-сущее» у Горгия не синонимы одного понятия, т.е. не тождественны. Горгий различает закавыченное и не закавыченное слово как ноумен и феномен. Упорство, с каким софист применяет есмь, есть, суть в значении «становиться быть», «существовать» — латинское est, английское is, немецкое ist — говорит о понимании им экзистенциальной подоплёки в существе высказывания.
4.5251 Таким образом, [существование], по Горгию, равно как и [не-существование], не возможны, ни как чтой-ность, то, что позже Хайдеггер назовёт смыслом Бытия-вот, ни как за-ничтойность, - то, чему в трактате автор отводит место мысли, рассматриваемой им как регион чистой негации, где Ничто ничтожит Ничто, в Ничто и посредством Ничто. Отсюда субъект не есть лишь эмпирическое или трансцендентальное Я, — то, что поступает, различая, но есть — Тринокуляр, в котором Бытие-Ум/Нус-Небытие поочерёдно, одновременно или порознь полагают своё бытие/инобытие.
4.526 «Дразнящий пересмешник»: ноумен не узреть — феномен застит взор. Но можно вклинить ланцет в «зазор» между феноменами t1 и t2, чтобы расширить распором область непредставимого/невыразимого.
Получается, что Ничто́ у Горгия, будучи понятием себя, т.е. чистой негацией, Ничто́жит самоё само, что абсурд. Ведь двойное отрицание «не (не—А)» есть ассерция, т.е. то, что утверждается. Например: «Если неверно, что Платон не был схолархом, то он был схолархом». Так, заключая, что Бога нет, поскольку он недоказуем и не опровергаем «чистым разумом», Кант вводит отрицание отрицания, и делает вывод: Бог «есть» нравственный закон и регулятивный принцип «практического разума».
Выходит, вводя двойное отрицание, Горгий говорит о тождестве Ничто́. Но мысль, будучи Ничто́, различает негацию на собственно небытие и на рефлексию. Рефлексия есть отрицание, но и своё-иное. Отрицание отрицания в структуре Ничто́ есть сущее.
4.5261 Верно, что ни Бытие, что есть смысл сущего, ни Ничто, что есть смысл не-сущего, в равной степени не наличествуют в действительно-сущем. Но и ум, удостоверяющий отсутствие этих универсалий, есть притворно-сущее. Что же в сухом остатке? Непредставимое/Невыразимое. Кто же или что же удостоверяет неявленность и беспредикативность того, чего нет, не было и никогда не будет? Со-бытие, как осязающая, мыслящая и полагающая совокупность смотрящих и усматриваемых.
Ничто́ беременеет. Ничто́ носит плод. Ничто́ изгоняет Ничто́, что оказывается мыслью о зачатии, вынашивании и изгнании. Ничто́ такое же притворно-сущее как и мысль. Мысль и мыслимое тяготеют друг к другу. Возникает теозис (обожение) мысли — нетварной субстанции, и Ничто́ — нетварной мысли. Эта двоица и снимает (Aufhebung)» противоречие между актами и акторами, обеспечивающими акт, становящимися протагонистами. Здесь глагол «быть» Горгий наделяет энтелехией, возводя в ранг Абсолютного субъекта, фундирующего бытие/небытие.
Горгия радикален. Но, желая насолить элеатам, он всё же честен перед ними. Нарушая «запрет» Парменида мыслить не-сущее как сущее, софист отстаивает право Логоса удостоверять вещи — как эмпирические, так и идеальные. Но как сущее сущит, а Ничто́ Ничто́жит? Что обусловливает цели и способы бытийствования/небытийствования? Если скажут, что Бог, Логос, Иное — то кто или что ими повелевает?
4.5262 Верно, что метафизику, как поиск абсолютных начал, не преодолеть ни изъятием Бога, ни элиминированием трансцендентального Я, ни забвением/воскрешением смысла Бытия/Ничто. Почему? Потому, что с момента появления Горгия Леонтийского связка «есть» навсегда утрачивает служебную (копулятивную) функцию речи, чтобы, разорвав связь с глаголом «быть», наделять вещи, как действительно-сущие (реальность), так и притворно-сущие (интеллигибельное), — экзистенциальной подоплёкой.
Горгий ненасытен. Между строк, сквозь скепсис Секста и критику Анонима, его Логос устанавливает для «есть» и «не-есть» не предикационные, не копулятивные, а экзистенциальные процедуры идентификации и аутентификации. Горгий требует от мысли равно удалённости от бытия и небытия. Отныне сущее должно доказывать своё наличие, что прежде вменялось в обязанность Ничто́. Уравняв онтологический статус отрицания и утверждения, софист оказал не-сущему неоценимую услугу — предикаты, прежде числившиеся за бытием, апофатически перекочевали к Ничто́, которое не обзавелось субстантивностью и энтелехией только в силу недоразумения. Те, кто видят в Леонтийце пересмешника, в упор не замечают в нём методолога, устанавливающего критерии истинности предложений.
Так что же удостоверяет сущее/не-сущее? Попробую ответить без подсказки Горгия. Итак, если «есть» (как субстантивированное понятие) и в самом деле есть то, что у меня перед глазами, а, следовательно, и у меня на уме, то сущее вполне исчерпывается «естественной установкой» Гуссерля или «опытом (experience)» Джеймса/Дьюи. Если же онтологию понимать куда шире берклианского «существовать — быть воспринимаемым (esse est persipi)», то с неизбежностью мысль упрётся в кантовский априоризм. Именно в этом направлении, испытывая живую речь на инструментальность, и следует двигаться уму. Что до мышления, то ему, как и во времена Горгия и Платона, за неимением других «орудий», остаётся мириться с аберрациями познания в виде апорий и парадоксов.
4.527 «Дразнящий пересмешник»: верно, что мысль не тождественна себе.
Исследуя Ничто́, когда бытие мысли о не-сущем предстаёт в форме движения от бытия к сущности, а затем к понятию, Горгий переходит от тождества к противоречию и затем новому тождеству, в результате чего появляется чистое рефлективное понятие «не-есть», которое он кладёт в основу своей онтологии и эпистемологии. Горгий видит в противоречии источник антиномий, приводящих в движение валы и шестерни мыслительной машины. Мысль не само-тождественна (А=А) полагает Леонтиец. Нельзя исключать, что именно Горгий с его интуицией о противоречивом характере познания побудил Гегеля к разработке учения о «тождестве (identität)», «различии (Uterschied)», «противоположности (Gegensätze)» и «противоречии (Widerspruch)». Таким образом, бытие сущего/не-сущего возможно только в Логосе, раздираемом противоречиями. Но даже тождество Горгия (как прото-диалектическая категория) пропитано духом брожения и беспокойства. Это тождество различаемо, расщепляет понятие в-себе на череду моментов, чтобы явить Демиургу внутреннюю форму мысли, которой он пользуется, когда фундирует, но в чью подноготную так и не отважился заглянуть. Задача Логоса, таким образом: а) давать дефиницию того, чего нет в реальности, но что присутствует в уме в форме бытия мысли, преодолевающей запреты; б) умиротворять противоположности. И трактат Горгия «О не-сущем» следует понимать как мысль о бытии мысли, которая не-представима и не-выразима не потому, что таится, а потому, что субстантивно, субъектно и предикативно тождественна Ничто́.
Но поскольку я коснулся онтологической роли мышления, замечу, что Ничто́ Горгия следует понимать как «ничего из существующего» и «ничего из не существующего», т.е. «ничего» в абсолютном, а не в относительном значении. Тем самым есть наличествует в самой сердцевине негации как её ассерция. Исследовав трактат Горгия, прихожу к выводу, что предметом анализа софист избрал всемогущество Демиурга. Ведь, трансцендируя, не принадлежа сущему/не-сущему, божественный Логос бытийствует и ничто́жится на кромке, в средостении, повелевая сущему быть, а не-сущему не быть.
Выдвинув тезис: «ничего нет: ни сущего, ни не-сущего, ни обоюдного», Горгий произнёс энкомий (похвалу) Уму Демиурга, в котором потенции ещё не оформлены само-данностью и само-схватыванием. Начав как метафизик с универсальных аподиктических заявлений, Горгий заканчивает диалектикой сознания. Но нет никакого нигилизма в словах Горгия: «Ничего не существует; но даже если нечто существует, то оно не познаваемо; но даже если и познаваемо — то необъяснимо для другого». Что же говорит софист, отказывая в бытии даже Ничто́? Не найдя ни сущего, ни не-сущего, ни обоюдного, ум Леонтийца обнаруживает себя как сущее, удостоверяющее некое положение дел. Выходит, между строк Горгий признаёт бытие за мыслью. Но здесь налицо противоречие: чтобы удовлетворять формуле «ничего нет» (979а24), мысль должна изъять из бытия и саму себя, и в то же время — мыслить это изъятие, отдавать себе отчёт обо всех его онтологических последствиях. Что или Кто способны идти тропой мысли, не опираясь на мышление, как на костыли и протезы? И Горгий отвечает: божественный Логос Демиурга. А мы добавим — Ум/Нус Ничто́.
4.528 «Дразнящий пересмешник»: истина не там, где предложение избавлено от противоречий, а там, где противоречие пестуется предложением.
Избрав Горгия постельничим и виночерпием, Ничто́ сделало противоречие краеугольным камнем его аналитики. Но если «Критику чистого разума» Кант начинает с исследования трансцендентальных иллюзий, ведущих к появлению антиномий, а разрешение противоречий знаменует у него победу регулятивного, истинного применения разума над его ошибочным (трансцендентальным) применением, то Горгий настаивает на сохранении противоречия. Для Леонтийца ущербен тот ум и та истина, в которых противоположности не свили гнезда и не вывели птенцов. Если Кант видел разрешение антиномий чистого разума в полном принятии посылок его агностицизма, априоризма и дуализма, то Горгий (задолго до трёх «Критик») говорит о важности не диалектики вещей, а диалектики понятий, делая упор на их беспредпосылочности и не тождественности себе.
Отказывая в бытии как сущему, не-сущему, так и обоюдному, Горгий провозглашает: ничего «нет» в полной мере вне Ума/Нуса, который одаривает бытием и отнимает бытие у вещей. Мысль, по Горгию, барражирует между явлением и вещью-в-себе. Человек онтологическая двоица: а. эмпирический индивид; b. трансцендентальный субъект. Так, выходя за рамки софистической «антилогии (ἀντιλογία)», — спора, основанного на противоречиях, — Горгий исследует местопребывание бытия и небытия, находя пригодным для обоих Логос Демиурга.
Но Логос не только выявляет антиномические пары в сущем/не-сущем, но и порождается их живым со-положением. Логос там, где противоречие, столкнув антагонистов лбами, извлекает из полудрёмы ум как производное их конфликта. По Горгию, сознание — расплата за антиномии. И заботу об уме, призванном выявлять инварианты, Горгий вменил субъекту задолго до Сартра и Фуко. Таким образом, субъект, ум, интеллигибельное — суть противоречие/антиномия, нашедшая в бытии и ничто как свой субстрат, так и предмет.
Горгий — бастард. И если вывести его учение за скобки элеатовской дискуссии V в. до н. э., так называемого «элейского вопроса», несложно заметить, как актуальны его идеи для философии науки, где многомировая парадигма и квантовое многообразие торят тропы сквозь устоявшиеся релятивистские модели. Не удивительно, что текстологи, набросив на своеволие Горгия, «приличествующую» ему обновку конвенционализма, так и не смогли заставить мысль софиста дефилировать на академических подиумах. Если бы аргументы Леонтийца не отмели с порога, судьба европейской метафизики была бы иной. Кто знает, появись диалектика бытия/небытия Горгия в эпоху Фомы Аквинского, возникла бы необходимость Гегелю будить Хайдеггера и Сартра, чтобы те поставили не-сущее краеугольным камнем своих систем.
4.529 «Дразнящий пересмешник»: условия истинности предложений лежат в бес-предпосылочности самого мышления.
И в самом деле, став голосом Ничто́, пожелавшего уяснить пределы своей «чтойности (quidditas)», Горгий подвёл итог: не существует ни сущего, ни не-сущего, ни обоюдного (979a24). Есть ли в подобном радикализме рациональное зерно? Безусловно, есть. Существенно не то, говорит Горгий, что мыслится о небытии, не его предикаты, явленные уму как поставленное с ног на голову сущее, но то важно, что конституирует ум как пристанище бинарных оппозиций. Следовательно, Горгия, как своевольника, интересует мысль, приступающая: а. табу, когда речь идёт о конвенциях, принятых ареопагами и академиями; b. законы, когда перчатка брошена собственной идентичности, а внутренняя форма мысли, где самоё само продуцирует и репродуцирует детерминирующий мысль индетерминизм, совершает перенос (контр-перенос) существенного в несущественное. Мысль предпочитает девиантность норме, а, оказавшись перед выбором — быть ли столпом морали, скрижалью с высеченными прописными истинами, или оставаться неумытой и непричёсанной, т.е. не-законосообразной и не-законопослушной — выберет последнее.
Но что есть непокорность, таскающая кулаки в карманах, чтобы намять бока здравому смыслу: софистическое крючкотворство? безумие? блажь, не знающая перцепции/апперцепции? Горгий отмалчивается. Он убеждён, что копулятивный или экзистенциальный ключ к глаголу «существует (ἔστι)» и «быть (εἶναι)» не оттягивает карман ни софиста, ни элеата. Кто же сжимает в кулаке эти ключи? «Логос, посредничающий между богами и человеком», — отвечает Горгий.
И в самом деле, Логос творит мир ex nihilo. Ошибочно полагать, что божественное тождественно себе, что, якобы, только в Уме/Нусе Демиурга мысль равна мыслителю, а мышление эквивалентно вечному, неизменному и абсолютному полаганию себя. Бог не тождественен Себе, и доказательство тому — шестоднев. Всё стремится к тождеству, даже божество, но не достигает последнего. И предельное основание покоится на зыбучем песке безнадёги, и если и стоит искать то, что неизменно и вечно (применительно к подоснове), то это — обоснование и само-обоснование. Как «великий господин» (dunastes megas), наделённый «магической силой» (dnamis), Логос Горгия не сводится к функции. Он многолик и многогранен. Он и techne (искусство, мастерство) и megas theos (великий бог), о чем софист, написавший учебную речь «Похвала Елене (др.-греч. Ελένης Εγκώμιον)», втолковывает читателю в энкомии. Но что, не будучи сопричастным сущему/не-сущему, Логос конституирует и фундирует в обоих? Ответ даёт тринокулярная онтология, тринокулярная гносеология, тринокулярная теория истины, тринокулярная теория субъекта и тринокулярная этика.
4.5210 «Дразнящий пересмешник»: так что или кто удостоверяет Бытие и Ничто́?
Вопрос не праздный. Начну с того, что сознание, вынесенное за скобки сущего/не-сущего и опрашивающее «себя» изнутри и снаружи бытия и небытия, не принадлежит субстантивно ни тому, ни другому. Сознание трансцендирует, оно на «кромке», оно лишь окунает пальцы в купель ассерции/негации, всегда выходя сухим из воды.
Скептик, говорит Горгий, не расквашивает носы элеатам. И в самом деле, оставаясь в рамках «элейского спора», нельзя решить вопрос о бытии так, как его приличествует решать. Ведь тот, кто боготворит разум, игнорируя не-тетическое, до-когитальное, до-предикативное познание, т.е. интуицию, напоминает саженец, воткнутый неумелой рукой кроной в землю и корнями в небо.
Горгий диалектик. От субъекта как в-себе-раскрывающего-себя-притворно-сущего он требует решительности, а не топтания за дверью формально-логических подходов. Как ключ, отпирающий противоречие изнутри, ум усматривает единство противоположностей, и остаётся удивляться, как подобного рода дескрипция сложного (как фермен мышления 21 века) затесалась в софистическую эпоху. Вопреки уделу, предписывавшему Горгию быть учителем красноречия, судебным оратором, дипломатом, тем, кто пикируется с Парменидом и делает это, не выходя за рамки элейского спора, ритор нарушает конвенцию, чтобы сполна вкусить горьких плодов трансцендентального своеволия. Софист озадачен презумпцией, при которой мышление предоставлено уму и как объект, и как субъект. Догадываясь, что Логос не кормится из рук и не укладывается у ног того, кто его приручил, т.е. ведёт себя суверенно, а не как мальчик на побегушках, Горгий помещает мысль на демаркационную линию, — кстати, граница между миром живых и царством мертвых у греков проходила по реке Стикс.
Софисту важно, чтобы λόγος был равноудалён от сущего/не-сущего, ибо действительно сущим может быть только Логос Демиурга, но и последний, если приглядеться, присутствует/отсутствуя, т.е. наличествует, но притворно. Следовательно, ничего нет: ни сущего, ни не-сущего, ни Ума/Нуса, ни Логоса, ни Демиурга, — полагает Горгий.
Ничто́ ничтожит негацию, протягивая бытию спасительную длань. Ничто́ высмеивает свои неудачи, и оплакивает свой позор. И этот вой, этот гомерический хохот над никчемностью само-ничтожения и само-уничижения, Горгий не мог не услышать. Интуиция софиста об уме, в котором бытие/небытие артикулируют себя, не выражена явно в парафразах Секста и Анонима. Но обнаруживается в речевом поведении Горгия. Не упоминая ум в тексте трактата, софист так искусно распарывает/сшивает антиномические пары, что нет сомнений — кто этот портной. Этот закройщик, обметавший ткань непредставимого/невыразимого — чистое Ничто. И функцию ума (как малого Логоса) Горгий видит: а) в различении; б) в дескрипции.
4.5211 «Дразнящий пересмешник»: существовать ли противоречащим друг другу предложениям — оставим за скобками законы логики Аристотеля: A=A, ¬(A∧¬А), (A∨¬ A), — решает глагол «быть».
Выходит, Горгий может смело умыть руки, поскольку в основе его языковой стратегии лежит не волюнтаризм, в котором софиста не упрекал только ленивый, не скептицизм или нигилизм, которые как собак на него навесили текстологи, а учение об антиномическом характере знания. Следует признать, что «эквилибристика» Горгия не холодная игра ума и не вытаскивание краплёных карт из рукава. Природа его манипуляций с аргументами, — одинаково пригодными для «есть» и «не-есть», — кроется в судебной риторике, к которой софист прибегал и не единожды.
Прежде, чем стыдить Горгия, поинтересуемся его мотивами. А они лежат в области диалектики. Чтобы понять логику противоречия, считает софист, мало перечислить антиномические пары, нужно выпестовать ум. И, отвергнув удел, предписывавший софисту роль судебного оратора, учителя красноречия, не выходящего за рамки элеатовского спора, Горгий сполна вкусил горьких плодов трансцендентального своеволия. Так он выпал из риторической традиции и оказался у истоков современной эпистемологии, гносеологии и онтологии. Горгий расширил философический словарь за счёт речевых аберраций, ритмизировал слог, чтобы уподобить философствование песенной поэзии, но в то же время он смело вводил в дискурс «речевой шум», — недомолвки, обрывки фраз, междометия, рождённые на кромке губ, и даже шорох воздуха, взятого оратором полной грудью перед речью или паузой, запечатавшей уста, чтобы удержать говорящего от лжи, лести или хулы.
Но не стоит и упрощать Леонтийца, вычитывая «тёмные» места его трактата с помощью софистических учебников красноречия («Тэхне»), состоявших из правил ораторствования и принципов построения речей. Бессмысленно имитировать формально-логическую структуру парафраза Секста и Анонима по лекалам этих пособий. И уж совсем нелепо, изучив «устные пересказы» сочинений древних авторов (так называемые записи ἀπὸ φωνῆς «с голоса»), додумывать за Горгия там, где в парафраз вкралась лакуна или ошибка переписчика.
4.5212 «Дразнящий пересмешник»: когда Ничто́ пожелает, чтобы Никто обрёл имя, кормилица Эвриклея нащупает рубец на щиколотке Одиссея, чтобы по следу, оставленному клыком разъярённого вепря, узнать царя Итаки.
Выходит Ничто́ воспользовалось и мной, Юрием Кузиным, чтобы вырвать кляп изо рта Горгия? Предвижу ВАКовскую толпу, волокущую меня к испанскому сапогу. Ну и пусть. Даже там, зажатая стальными челюстями, мысль моя не перестанет ёрничать. Да и что, собственно, необычного я сказал, — что с Горгия начался поворот (intelligere) в мышлении? Это почувствовали даже такие тонкие ценители риторики как Марина Вольф и Руслан Галанин. А Ирина Протопопова, скрепя сердце, даже призналась мне в «любви», когда, вклинившись в семинар по Платону на ФБ, я потребовал отказаться от предубеждений, предписывающих Горгию роль персонажа второго плана, на чём прежде настаивал редактор «Платоновских исследований». Едва ли мой призыв «Назад к Горгию!» способствовал революции в умах платоноведов, но именно после этой пикировки Ирина Протопопова признала в Горгии отца негативной диалектики и протагониста, которому оппонировали и Платон, и Аристотель, и Декарт.
Если свести вклад Горгия в одно предложение, то скажу: «ѣсть» как форма изъявительного наклонения глагола «быть» у Горгия куда важнее, чем удостоверение некоего положения вещей. Его «есмь», применённое не копулятивно, но экзистенциально, «воссоздаёт старое» (мимесис) и «создаёт новое» (пойэсис). Глагол «быть», которому Горгий придал расширительное толкование, и есть тот бивак, который поочерёдно, параллельно или невпопад Бытие и Ничто́ разбивают в Уме/Нусе.
Горгий показал, что сознание не только опредмечивает сущее за счёт не-сущего, как его антипода, умыкающего всё, что ни попадя в Ничто́, но и рефлексирует по поводу утраты/обретения. Горгий говорит: нет сущего и не-сущего по отдельности, но есть тяжба каждого с мыслью, которая, обещав свидание братьям, сверкнула пятками на просёлочной дороге. Что же делает Горгий? Он задействует λόγος для вычленения антиномии из сущего и помещения в ум для диалектического синтеза. И синтез этот предоставляет противоречиям живое, а не фиктивное (притворное) единство в триаде «Бытие-Ум/Нус-Небытие».
Юрий Кузин и Марина Вольф: диалоги о Горгии.
Юрий Кузин: Что до Горгия, упомянутого Вами, Марина, то против «Есть» Парменида Леонтиец выдвинул тезис «Ничто́ не существует (οὐδὲν ἔστιν)». Это значит, что тождеству бытия и мышления Парменида, сказавшему: «...τὸ γὰρ αὐτὸ νοεῖν ἐστίν τε καὶ εἶναι (…мыслить и быть — не одно ли и то же?)», а в другом месте: «одна и та же вещь и для мышления, и для существования» [Парменид: DK I, 217-246], Горгий противопоставил тождество мысли и Ничто́. Не-сущее и вытолкало логос Горгия на кончик языка/пера, сделав софиста душеприказчиком в длинной череде клиентов, к услугам которых небытие прибегает всякий раз, когда прерогативы сюзерена по «ленному праву» оспаривают виконты, бароны, рыцари и оруженосцы. Но в российском Горгиеведении преобладает ошибочное мнение, что ничто Горгия существует, и заблуждение это, увы, подпитывает в том числе и Ваша монография. Разве не Вы, реконструировав «специальное доказательство» софиста, сделали обезоруживающий для него вывод: «Горгий совершает «незаконный» переход от копулятивного смысла глагола «быть» к экзистенциальному, что вполне может рассматриваться как софистический прием» (Вольф М.Н., (2014) Софистика. Горгий Леонтийский: трактат «О не-сущем, или О природе» в современных интерпретациях: учеб. пособие / М. Н. Вольф; Новосиб. гос. ун-т.—Новосибирск: РИЦ НГУ, С.112.) В монографии Вы упрекаете ритора в неумении или нежелании различать формы глаголов «существует (ἔστι)» и «быть (εἶναι)». Увы, но учёные всё ещё отказывают трактату в научной ценности, рассматривая труд Горгия как spoof — философический розыгрыш (Schiappa E. Interpreting Gorgias' Being in On Not-Being or on Nature // Philosophy and Rhetoric. 1997. Vol. 30. № 1, p.23.) Но больше всего упрёков софисту бросают приверженцы так называемой «стандартной интерпретации». И все, кто хором утверждают, что ничто по Горгию существует, совершают философическое убийство последнего! И только я беру Горгия на щит, и даже Ирина Протопопова, услышав в моём призыве «назад к Горгию» рациональное зерно, заявила о рецепции Платоном идей Горгия, - во всяком случае я услышал из её уст беглый пересказ моих идей, указанием на авторство которых Ирина, увы, не стала себя утруждать)))
Марина Вольф: Вы льстите себе, Юрий, этим "и только я". Мне казалось, я потратила некоторое количество усилий, чтобы вернуть Горгию статус философа, показав, почему он не тянет на то, чтобы оставаться шутом и сказочником, и в чем состоят его аргументы сугубо философского свойства (да и Рустам Галанин тоже не в стороне стоял, и еще много кто, включая всех последователей Ливио Розетти, например). Специальное доказательство - это тождество существования и несуществования, "и то, и другое вместе", невозможность одного без другого, и это справедливо: Парменид также доказывает существование через невозможность несуществования. По-вашему получается, что Горгий философски самоубился этим доказательством. Только, к сожалению, Вам нужно, чтобы доказать, что Горгий отрицает существование Ничто, опровергнуть то, что написано самим Горгием, что проблематично. К сожалению, аргументы Ваши понять сложно, слишком много в Ваших текстах метафорического и "несколько поэтического", а посему, не услышав Вас, остаюсь при своем (Горгии).
Юрий Кузин: Увы, Марина, но я не услышал контр-аргументов против своих доводов. С порога Вы отвергаете мою критику, неоднократно отказывая мне в академическом стиле и приписывая метафорический и поэтический язык, что говорит о применении Вами «аргумента к тошноте» (argumentum ad nauseam), и об ошибке выборки, при которой на основании неподходящей выборки делается вывод обо всём множестве, что, замечу, делает Вам честь, как специалисту в риторике, знакомой с «софистическими уловками». Но я не софист, не делаю логических ошибок и мои доводы фальсифицируемы/верифицируемы, в противном случае Вы, Марина, не стали бы тратить на их разбор своё дорогое время. Итак, рассматривая в глоссах к леммам трактата концепцию Ничто́ у софиста и ритора Горгия Леонтийского, чей трактат «О не-сущем, или О природе» дошёл до нас в парафразах Секста Эмпирика (Adv. Math. 7.65-87, DK 82 B3) и Псевдо-Аристотеля, или т.н. Анонима (De Melisso Xenophane Gorgia, V-VI), я изложил свои следствия из, возможно, превратно понятого мной утверждения Леонтийца: ничего нет: ни сущего, ни не-сущего, ни обоюдного (979а24). Своё «не-сущее» (τὸ μὴ ὂν εἶναι) софист противопоставил «сущему» (τὸ ἐóν) Парменида, хотя текстологи убеждены, что целью пародии был Мелисс с его работой «О природе, или О сущем» (Περὶ φύσεως ἢ Περὶ τοῦ ὄντος), чьё название Леонтиец якобы отзеркалил в собственном трактате «О не-сущем, или О природе» (περὶ τοῦ μὴ ὄντος ἢ περὶ φύσεως). Не будучи специалистом в риторике, я, тем не менее, обнаружил «горгиев узел», который было проще разрубить, чем мучительно распутывать. Речь о Вашей, Марина, монографии, в которой уважаемый профессор, желая выкурить демонов нигилизма из горгиеведения, переводит οὐδὲν ἔστιν как «ничто́ существует». Этим жестом волюнтаризма Вы, дорогая Марина, стремитесь уладить элеатовский спор, ведь, в Вашем «компромиссном» переводе «трактат Горгия больше не выглядит пародией на элеатов и может быть поставлен на одну линию с решавшими элейский вопрос» (М.Н. Вольф, (2014) Трактат «О не-сущем, или о Природе» Горгия в De Melisso Xenophane Gorgia,V-VI: условно-формальная структура и перевод // Работа выполнена при финансовой поддержке РГНФ (проект № 14-03-00502а «Аргументированность и обоснованность знания в парадигме античной рациональности») // ΣΧΟΛΗ Vol. 8. 2. C.205). Подобное «миротворчество» я счёл излишним, сомнительным и вредным. Во-первых, это «прочтение» подвергает ревизии основополагающий тезис Горгия (ничего нет: ни сущего, ни не-сущего, ни обоюдного), и ставит с ног на голову всю концептосферу софиста; во-вторых, хотя Вы и называете свою гипотезу «рабочей», в MXG, по Вашему же признанию, Аноним использует конструкцию «οὐκ εἶναί οὐδέν» (979a13), что не оставляет сомнений в твёрдости Горгия отстаивать свой принцип. Чтобы удостовериться, что основоположение Горгия «ничто́ не существует» не заблуждение, не паранойя и не пародия на элеатов, я предпринял реконструкцию, но не парафраза Секста и Анонима, с чем (худо-бедно) справилась текстология. Я подверг критическому разбору своё «несчастное сознание» с его тщетной попыткой укорениться в греческой классике. Будучи маргиналией, марающей мелованные страницы академических ресурсов, моя «критика» Вашей методологии оказалась не единственным призывом к здравомыслию. В Интернете я обрёл предшественника в моём учителе и друге Р.Б.Галанине — авторе «Риторики Протагора и Горгия». Рассмотрев «концептуальное убийство Горгия» (термин Ю.В.Кузина), Р.Б.Галанин пишет: «…сложно согласиться с M. Н. Вольф, которая в своей замечательной статье предлагает переводить ουδέν εστίν как «Ничто́ существует», отвергая возможность двойного отрицания, вместо традиционного «Ничто́ не существует» или «ничего нет» в смысле ничего из сущего — ουδέν των όντων έστιν. Вольф полагает, что клеймо Горгия как нигилиста произрастает как раз из такого — вполне традиционного — понимания двойного отрицания. Однако, как мы видели, по большому счету, независимо от того, как мы переводим это словосочетание, все равно можно исключить Горгия из лагеря радикальных нигилистов, просто изменив методологическую установку, помня, например, о корреляции «Трактата» и «Поэмы» Парменида, то есть учитывая интеллектуальную атмосферу того времени. Важность этого М. Вольф, кстати, всячески подчеркивает в своей статье. Справедливости ради следует отметить, что Вольф очень, на наш взгляд, верно указывает на Мелисса в качестве контрагента Горгия, выводя Горгиево Ничто́ из его терминологии. Однако если можно понимать ουδέν как «то, у чего в принципе отсутствуют какие-либо предикаты», то это Ничто́ еще не превращается от этого в «абсолютное Ничто́ (не-сущее)»: [Там же; с. 253-254]. То есть, оно есть Ничто́, но не не-сущее. Это просто термин отрицания сущего, который незачем онтологизировать, если только мы правильно поняли Вольф, потому что дальше в своей статье, переводя исократово ουδέν των όντων έστιν как «Ничто́ наряду с существующим существует», она оговаривается, что «Ничто́» (ουδέν) здесь предполагает его понимание как части целого, где целое — это совокупность существующих вещей [Там же; с. 255-256]. В любом случае ее аргументация очень сложна и кажется довольно сомнительной с грамматической точки зрения, однако и сама Вольф этого не отрицает» (Галанин Р.Б. (2016) Риторика Протагора и Горгия. Издательство РХГА. Санкт-Петербург. С.186-187). Снимаю шляпу перед гением Р.Б.Галанина. И тут же пеняю за беглость, с которой сей недюжинный ум отщипывает крохи от концепта Э.Скиаппы. «Cкиаппа полагает, — пишет Р.Б.Галанин, — что Горгий не мог быть сознательным нигилистом, поскольку это требовало бы введения в интеллектуальный оборот таких понятий, которых в его времена еще просто не существовало. Поэтому, когда Горгий говорит, что «ничего не существует», под этим «существует» понимается εστί Парменида, которое вообще не имеет никакого отношения к посюстороннему чувственному существованию. Поистине для Парменида «существует» лишь вечное Бытие. Здесь же, в нашей жизни, все хоть и существует, но совсем не так, как требует мысль элейца. Так вот, Горгий борется не против существования или бытия, а против существования или бытия в элейском бездвижном, сверхчувственном, вневременном, внепространственном смыслах. Отвергая такое понимание элейского εστί, Горгий вынужден признать, что «ничего нет», но не для Горгия, а для Парменида и для нас, если мы встанем на точку зрения элейца и будем придерживаться его семантики бытия» (Schiappa E. Interpreting Gorgias' Being in On Not-Being or on Nature // Philosophy and Rhetoric. 1997. Vol. 30. № 1, p.23.). Но скольжение по ломкому льду мысли Горгия, которое демонстрируют оба фигуриста, ещё не повод для умиления. И Э.Скиаппа и Р.Б.Галанин ни разу не взлетают в прыжках для изящного сальхова, риттбергера, акселя, тулупа, флипа или лутца. Выйти за пределы риторики обоим невдомёк. И это «запирательство» также срезает «бритва Кузина». Ей скучен церемониал. Бритве подавай не Леонтийца, но следствия Ничто́ Горгия для современной онтологии и гносеологии. К такому следствию я отношу концепт мысль/ничто́, который эксплицирован в трактате «Trinocular» в афоризмах 5.411-416.
Марина Вольф: Юрий, вот! вот же, можете, когда хотите. Над этим хотя бы подумать можно. Спасибо, пошла думать… Но вы хотя бы избавились от вредного и непонятного "соткавшегося-в-себе априори", в котором кто-то порылся и и чего-то не-аподиктического, и оно не мешает восприятию вашей мысли. За это еще раз спасибо. Именно за такие нагромождения философского мракобесия вам никто и не отвечает: с профессиональных философов это не имеет смысла, для иных - забавная форма самовыражения, и никто не видит за этим серьезных посылов. Хотя, кажется, они там все же есть.
Юрий Кузин: Спасибо за психоаналитический совет. Увы, но я довёл до нервного срыва не одну И.Протопопову, А.Гагинского и А.Шуфрина, - переводчика и комментатора Максима Исповедника. Я вообще не ищу взаимопонимания, я намеренно выбиваю у собеседника почву из-под ног. Зачем? Чтобы ужаснуть и ужаснуться))) Как видите, Марина, я обучаем. Наводить тень на плетень, подпускать туману я учился у Хайдеггера, и однажды поймал себя на том, что многоглаголание (термин И.Протопоповой) возгоняет в уме, как в тигле, некий дистиллят, который добывается пуём очистки соединений от фракций. Эти примеси и есть грамматический, синтаксический и семантический шум дискурса. Я пытаюсь отделить мух от котлет, но замечаю, что, обретая ясность, академическую сухость и бесстрастность, теряю экзистенциальную подоплёку мысли, - её трудные роды, путь через мутные воды Стикса к поверхности, где не гипоксия, не удушье от пуповины не препятствуют плоду стать дитя. В итоге я выработал стиль, в котором органически переплетены дефиниции и тавтологии».
Источник: https://vk.com/wall26882571_717?ysclid=m74wjsbz8p806905341
Итак, мы узнали, каково быть провидцем, бросающим семена идей в не унавоженную почву. Но разве посрамление умаляет пророка? И в моём трактате, пожелав заглянуть за горизонт сущего, я лишь робко расспросил Ничто́: что оно суть? Ясно, что дискурс о не-сущем не спрятать под сукно, а сущее, будучи жертвой конвенционального сговора, противится попыткам свести его к очевидности, к здравому смыслу с опорами на перцепцию-апперцепцию. Бытие, вырванное из цепких объятий небытия, ассерция, утратившая связь с негацией, одинаково ущербны.
Стремясь дать дефиницию не-сущему, я столкнулся с потребностью высадить целый лес негативных категорий. Следовательно, по-новому должен прозвучать и основной вопрос философии: что труднее зачать, выносить, изгнать — Нéчто или Ничто́?
4.5213 «Дразнящий пересмешник»: то, что нельзя верифицировать и фальсифицировать, не выразить и категориями Аристотеля.
И в самом деле, поскольку категории конституируют существенное, а не-сущее (по Аристотелю) — фикция софистов, то применение онтологии, гносеологии и эпистемологии для нужд отрицания проблематично. Категории — плоды онтологии, а без бытия учение о сущем — фикция. Но понятие о не-сущем нельзя задать ни чувственным (феноменальным), не логическим (ноуменальным) определением предмета. И как тут не впасть в уныние, не превратиться в тирана, бубнящего о «запрете Парменида» мыслить не-сущее как сущее? Как тут не поставить мышление в угол, удостоив «порки», чтобы, пустив слезу, своевольница мысль вернулась за парту с благоговейным ужасом в глазах перед тем, что «есть», и священной ненавистью к тому, чего «нет». Допустив, что мысль, не знающая как поёт лозняк, вымоченный в солёной воде, не сведуща в вопросах редукции, я всё же рискну дать дефиницию непредставимого/невыразимого.
Не-сущее — то, что Платон назвал своим «иным (άλλο)». Однако, как указывает А.В.Лосев в комментариях к «Софисту» и «Пармениду» наряду с со своим «иным (άλλο)» Платон употребляет и «другое (έτερον)». Здесь неизбежно различение: άλλο — «иное вообще», т.е. иное как таковое (не-А в противоположность Α); έτερον — иное как единичное-особенное, как «конкретное другое» (В в противоположность А). Но в моём инстинкте, отличном от интуиции Алексея Фёдоровича, Платон, отрицающий Ничто́ субстантивно (как учил Парменид), создал химеру из бытия и интеллигибельного. И это «иное», не будучи небытием, причастно к бытию как инструмент различения «всего по родам (τÕ κατα γšνη διαρεισθαι)».
Небытие — «есть» провал бытия в-себя, в не-явленность, вплоть до негации, что вызвано потерей опоры, выбиванием из-под бытия основания. В результате коллапса, ни вещь, ни явление, ни предмет не представлены себе ни феноменально, ни ноуменально, что может быть следствием как запертого в-себе априоризма, так и парадигматической инфляции. Ясно, что для негативного субъекта, ставшего формой само рефлексии небытия, сущего нет в той же степени, в какой не-сущего нет для Dasein. Небытие, содержащее в-себе подоснову для репликаций, не отважилось на формогенез. Небытие трусовато.
Ничто́ — субстанция небытия, не-сущего в форме рефлексии, т.е. ума/нуса. Ничто́ — крайняя степень правды вплоть до самоуничижения. Войницкий: «Пропала жизнь! Я талантлив, умен, смел... Если бы я жил нормально, то из меня мог бы выйти Шопенгауэр, Достоевский... Я зарапортовался! Я с ума схожу...» (А.П.Чехов «Дядя Ваня»). Ничто́ — мысль, вышедшая из комы и желающая навести справки о годах беспамятства. Ничто́ и «за» образуют «за-ничто́йность», т.е. нéчто, что лежит за тем, чего нет, не было и никогда не будет. Следует различать степени отрицания. Ничто́ отличает от не-сущего и небытия предельное онтологическое вопрошание о существе Ничто́жения. Ничто́ не явлено как вещь (реально) или как предмет (идеально), но присутствует/отсутствуя, как ноумен без феномена. И о том, что невыразимое топчется за кулисой, ум догадывается, осязая незримое подушечками пальцев. То, что не представлено в опыте, нельзя познать категориями Аристотеля, интуицией Шеллинга, эпохе Гуссерля. И только «осязающий» Ничто́ тактильно-кинестезивный-ум производит подлинное усмотрение/узрение чистого понятия не-сущего. Этот ум складывается из трёх «линз/монокуляров», а по сути, из трёх умов — Бытия, Ума/Нуса, Небытия. Знание, добытое в складчину, каузально и казуально обусловлено. В результате метаморфоза онтологическая химера (бытие-ум-небытие) из трансцендентального объекта превращается в трансцендентальный предмет.
Но то, что я описал, лишь пролегомены к опыту с непредставимым. Сам же поиск истины состоит не в том, чтобы исколесить/избороздить рельеф опыта, когда речь заходит о сущем, или — чуда, когда предметом взято откровение. Поиск истины — бытие при вопросе. Вопрошание предполагает само-схватывание вопрошаемого и вопрошающего. Условия истинности соблюдены, если ум не опосредован. А поскольку беспредпосылочны только Бог и мысль, то и Ничто́, детерминирующее свой индетерминизм, прячется под крыло мысли как разбойник, нашедший убежище от барона в свежевырытой могиле. Мысль, таким образом, и есть Ничто́, окидывающее внутренним взором свой априоризм.
Я познакомил с трактатом «Тринокуляр» Рустама Галанина — автора книги «Риторика Протагора и Горгия». И вот, что он ответил.
«Я перечитал еще раз Ваш текст (выпив 150 Джек Дениэлса) и перечитаю еще. Круто, на самом деле. Но Вы сделали из Горгия совершенно фантастическую фигуру — Вы встали на позицию кантианства, на которой еще стоял Джордж Грот, а потом Вы резко перескочили на спекулятивных реалистов типа Мейассу или объектно-ориентированных онтологов типа Хармана, говоря, что вещь полностью самостоятельна и творит что хочет. Вы — абсолютный постмодернист. Когда-то мне казалось, что я даю вольность, толкуя Горгия и даже великий Мурелатос, когда я ему изложил свои взгляды, сказал, что я помещаю Горгия слишком в глубь «постмодерна», на что, например, Виктор Витанца, наоборот, отозвался очень лестно, мол, так и надо, чем больше риторики, тем лучше, но Ваш текст меня парализует. Мне надо выпить еще, и прочитать еще раз)))»