По длинному темному коридору бежала девушка в белой косынке. Едкий запах дыма бил в нос и не давал сделать глубокий вдох. Запутавшись в лабиринтах старого здания, она прислушивалась к звукам.
— Сестра! Сестра! — все ближе и отчетливее нарастал звук.
Спустившись по старой лестнице и сделав еще пару кругов, она выбежала в круглый закуток, а там:
— Сестра! Сестра!
Она увидела много носилок, а на них — раненые ребята. Едкий запах железа (крови) и дыма, уже такой привычный, был повсюду. Она суетливо начала пробираться от одного к другому. Снова послышалась ракетная тревога, уже знакомый шум прилета (прилеты она слышала много раз). Резкая суета, попытки доставить раненых в подвал и… взрыв.
Я резко открыла глаза и посмотрела на часы. Полпятого утра. Я выглянула в окно. Тишина. Город спит. "Это всего лишь сон", — подумала я и заплакала. За моим окном мир, тихо поют птицы, но я знаю, как выглядит война. Знаю и уже не смогу забыть.
Прислушиваться к звукам, резко меняться в лице, неосознанно вглядываться — это все последствия войны.
— Знаешь, мне постоянно снятся сны. Мне снятся моменты, когда я была на СВО особенно уязвима и ситуация совсем не зависела от меня, — как-то раз я рассказала об этом своему другу-бойцу.
— Понимаю, — немного помолчав и о чем-то задумавшись, ответил он.
— Но как мне с этим жить?
— Перестать себя винить.
— Винить? — удивилась я.
— Я расскажу тебе одну историю, — тихо и задумчиво сказал боец и начал рассказ.
Это был июнь. Солнечно и тепло. На детской площадке играли дети, бабули кого-то обсуждали на лавочке, а дворовые собаки грелись на солнышке. Мы с другом детства уверенно шли в сторону военкомата. Сомнений не было. Мы шли за Родину. Мы не нуждались в деньгах, и у нас были хорошие работы. Воевать мы оба пошли только по одной причине — мы хотели, чтобы двор, где играют дети, сидят на лавочках бабули и греются на солнышке собачки, оставался таким.
Служить мы попали в одно подразделение, в штурмовой отряд. На боевых задачах, как и в жизни, часто были плечом к плечу. И вот та роковая ночь, когда его ранило, а я находился в метрах пятидесяти.
— Брат, помоги! — мы смотрели друг другу в глаза. Я не знаю, как в темноте нам удавалось это делать. Еще пару секунд на раздумья, и я решился.
— Не сметь! Это приказ! — это был командир.
— Нет, я не смогу так. Я попробую, — не отрываясь от друга, я произнес это то ли себе, то ли командиру.
— Попробуешь, я тебя сам застрелю, — при этом он сделал несколько выстрелов в землю.
— Но он истекает кровью!
— Ему не помочь. Ты же знаешь, чего они (враг) ждут.
— Брат, помоги мне, пожалуйста, — я опять услышал голос человека, с которым я вместе рос.
Еще секунды, и моего друга не стало. Его добили камикадзе с неба. Боль, злость, ненависть. Я понимал, что командир прав, и я не смог бы его спасти, но понимал ли это мой друг? Что он думал, когда смотрел мне в глаза?
— Ну, вдруг его можно было спасти? — уже я пыталась найти в этой ситуации хороший конец.
— Нет, нельзя. Я вынес очень много ребят, но именно его было нельзя спасти. Я знаю его семью, его детей, родителей, и каждый раз на их вопрос, как им без него жить, я опускаю глаза. Я сотни раз прокручивал эту ситуацию и сотни раз умом понимал, что не вытащил бы его. Мы оба погибли бы. А сердцем я виню себя. Я каждый день с этим живу. Здесь, лечась в госпитале, я жду, когда окажусь там. Я стал искать смерть как оправдание, — он повернулся и посмотрел на меня.
— Перестань себя винить. Винить за то, что ты не там, за то, что ты сейчас с подружками в кафе или на маникюре, а они погибают там. Пойми, что они там как раз для того, чтоб ты здесь имела возможность сидеть в этом кафе, смеяться и просто жить.