Пасынки войны
Фашисты победным маршем шли по деревенской улице. Праздник Покрова Пресвятой Богородицы выдался на редкость теплым, ласковым. На захватчиках была летняя форма: рубашки с коротким рукавом, брюки до колен. Они размашисто шагали по деревне Голышкино Ржевского района Калининской области, в сторону деревни Першино. Им было безразлично, что их никто не встречал. Что жители затаились за стенами домов, что даже собаки испуганно попрятались в будки. Они были уверены, что на эту землю они пришли навсегда, что сама природа благоволит их появлению. Каждый из них мнил себя сверхчеловеком.
А на следующий день началась зима. С морозами, снегопадом, сильными порывами ветра. Природа предупреждала. Всех нас: готовьтесь к испытаниям. Захватчиков: вас сюда никто не звал. Фашисты бросились в дома сельчан. Они требовали готовить для них пищу, готовить из своих продуктов. Отважные вояки ловили кур, гонялись за свиньями, рылись в курятниках в поисках кладки яиц.
Им было холодно. Короткие, до колен, брюки, легкие ботинки не грели, пилотки, пропитанные снегом, становились источником охлаждения организма. В поисках теплой одежды фрицы рылись в сундуках сельчан, для «сугреву» лезли на печь, выгоняя оттуда детей, стариков… Несогласных расстреливали. Хоронили погибших быстро, без церемоний, без шествий, без плача…
Потом фашисты куда-то исчезли. Говорили – отправились на Москву. В сердце поселилась тревога, грызущая душу, осознание беды, терзающее сердце, готовое вырваться из груди, словно раненая птица.
Так начинался тяжелейший год в нашей жизни. В начале ноября наступил голод. Все припасы на зиму были выбраны фашистами подчистую, сожраны незваными гостями, словно ненасытной саранчой. Спать ложились голодными, из еды оставалась только мерзлая картошка, которую недобрые гости разбросали по двору. Уже засыпая, я услышала, как отец рассказывал матери, что он нашел возле леса мертвую лошадь, наутро, как рассветет, он отправится туда. Я толкнула лежащую рядом сестру, она легонько сжала мне руку: слышала.
Когда в избе наступила сонная тишина, прерываемая редкими всхлипываниями матери, страдавшей из-за судьбы старшей дочери, ушедшей на фронт в первые дни войны, мы с сестрой осторожно спустились с печи, быстро оделись, выскользнули в сени. Ночь встретила нас крепким морозом, поземкой, разгулявшейся в поле, резкими порывами ветра. Не сговариваясь, мы двинулись в сторону городского леса, где, по словам отца, должен лежать павший конь.
Мне кажется, что мы нашли его сразу, хотя, спустя годы я вспоминала, как мы долго плутали, как мерзли, кутаясь в поношенные пальтишки и радуясь, что наша одежонка не подошла фашистам. Мы даже шутили, представляя захватчиков в наших зимних нарядах.
От туши остались самые неаппетитные части, но нам было все равно. Неприятное чувство появилось, когда мы увидели, что не одни претендуем на сытный обед. Круп лошади грызла большая собака. Странно, мы считали, что этих друзей человека фашисты перестреляли. По-видимому, этой псине удалось скрыться в лесу.
Понимая, что ножом от мерзлой туши можно наскрести только крохи, мы с сестрой прихватили топор. Сестра, на правах старшей, взялась рубить тушу. От каждого взмаха топора, пес ощетинивался, рычал, готовый броситься на нас в любую секунду.
Мы не услышали скрипа лыж за нашей спиной, только странное поведение пса, сжавшегося, а затем отпрыгнувшего в сторону, заставило нас оглянуться. Позади стоял лыжник, за спиной у него было ружье.
- Что ж вы, девчушки, волка не прогнали? – поинтересовался незнакомец.
- А… это был волк? – сестра от удивления, а, может, из-за запоздалого страха, выронила топор. - А вы, дяденька, кто? Что-то я вас раньше не видела ни у нас в деревне, ни в соседних…
- А я, девоньки, партизан. Давайте я вам помогу.
В несколько взмахов мужчина отрубил переднюю часть туши и взвалил ее на предусмотрительно подготовленные нами салазки. Мы поблагодарили своего помощника и двинулись в сторону дома. По дороге несколько раз оглядывались и до самого поворота видели его темневшую на фоне девственно чистого снега фигуру.
У самых ворот стояла мама. Она не шелохнулась даже тогда, когда мы вплотную подошли к ней. По щекам ее катились слезы, они стекали до самого подбородка и прятались в шерстяном платке, словно хрусталинки, растворяющиеся от прикосновения с грубой тканью. Мы так и стояли, глядя друг на друга, не понимая, что нам делать дальше, не понимая, хорошо ли мы поступили или плохо.
Наконец, мама всхлипнула, обхватила нас за головы и прижала к своей груди. Мы не выдержали, зарыдали в голос. Это были слезы облегчения за пережитое, предвкушение новых, непонятных событий, которые нам еще предстояло испытать. Наутро отец направился за остатками туши, но там, кроме пятен крови и мелких костей уже не было ничего.
Вскоре наступила оттепель, снег стремительно таял, и к середине ноября его уже не осталось совсем. Выглянуло солнышко, едва согревающее землю поздними осенними лучами. Мы с сестрой и младшим братишкой сидели на завалинке, пытаясь забыть о грызущем чувстве голода, Конина, которой мы поделились и с соседями, давно кончилась, из съестного, кроме квашеной капусты и лука ничего не осталось. Кишечник активно реагировал на пустые щи, напоминая о себе спазмами и бурным рычанием.
- Танюшка, - обратился младшенький к сестре. – А когда мы все тут умрем от голода, нас кто-нибудь похоронит?
Братишка смотрел на старшую сестру очень серьезно, совсем, как взрослый, пытаясь понять, что ждет нас в будущем. Сестра не успела ответить, ее отвлек какой-то шум. Гортанные крики чужой речи неслись с восточной стороны села. Не было сил встать, чтобы подойти к калитке и определить причину шума. Вскоре возле калитки выросли темные силуэты и, размахивая винтовками, направились к нам. От голода мы плохо видели и не сразу разглядели, что это были наши завоеватели.
- Шнель, шнель! – фашист схватил братика за шиворот и швырнул к калитке. Васенька упал, ткнувшись лицом в пожухлую траву. Я не знала, откуда взялись силы, вскочила, бросилась на помощь брату. В это время один из «бравых солдат» толкнул прикладом винтовки в бок сестру, другой же решительно проследовал в дом. Я не помню, как мы всей семьей оказались на деревенской улице, как влились в поток односельчан, шествующих по улице в западном направлении.
Вряд ли кто-нибудь из нас понимал, куда мы идем. Нас подгоняли криками, толкали прикладами, время от времени раздавались выстрелы. Стреляли в тех, кто падал… Мама крепко держала младшенького за руку, мы с сестрой шагали рядом с отцом. К вечеру мы вышли к железной дороге. Я не понимала, где мы находились, обычное поле, рельсы запорошенные снегом… Нам разрешили присесть прямо на снег. В это время подъехала машина, что-то вроде полевой кухни. Людям раздавали похлебку в металлических мисках, без ложек, каких-либо других приспособлений для еды. Мы ели бобы прямо руками из мисок, не понимая вкуса еды. Ночью подали состав из угольных вагонов. Не все смогли подняться, кто-то так и остался лежать на снегу. Фашисты не стали тратить на них пули.
Я перестала считать дни. Время тянулось долго, как тягучая масса, пережевывая и перелопачивая жизни и судьбы, обрывая хрупкие ниточки жизней в тяжелом водовороте событий. Еду давали только один раз в день. Качество пищи было отвратительным, но никто не роптал – альтернативы не было. Каждый думал только о том, что необходимо выжить. Похоже, наши желудки как-то адаптировались, приспособились к гнилым продуктам, переваривали все, что можно было съесть. И все же многие умирали от дизентерии, от холода, от недоедания…
Поезд подолгу стоял на каких-то полустанках, перегонах, а может быть, и просто в поле. Мы не могли этого видеть из-за отсутствия окон. Из нашей семьи пока никто не болел, но братик очень ослаб, на ночь мама укладывала его рядом с собой, укутывая в старенькое пальтишко. Со временем количество пассажиров в вагоне изрядно поубавилось, и мы могли вставать, даже делать несколько шагов по качающемуся вагону, чтобы размять ноги. Умерших просто выбрасывали из вагонов, устилая телами путь в Германию.
По тому, что приближался Новый год, можно было определить только по ранним сумеркам, который наступали, едва проглядывало из-за туч солнце. В один из таких сумеречных дней к нам подселили несколько десятков попутчиков. Это были узники одного из концлагерей Белоруссии. Они были похожи на скелеты, обтянутые кожей. Одна из женщин сидела в сторонке, отрешенно смотрела перед собой. Позже мы узнали, что перед отправкой на запад, она похоронила двух дочерей-близняшек, которым едва исполнилось три года. Женщина сама вырыла ножом могилу на территории лагеря. Уже после войны мы узнали, что такая же участь постигла и нашу старшую сестру Екатерину…
Иногда мне казалось, что приближается весна, иногда казалось, что с начала пути прошло всего несколько дней. Никто не знал, какое сегодня число, месяц, год. Людьми овладела апатия, смерть не пугала, а, скорее, казалась избавлением от мытарств.
Год мы провели в Освенциме. Это время кажется бесконечным сном. В бараке, где нас поселили, каждый день гибли люди. От голода, от холода, от нежелания жить. Кого-то просто уводили среди ночи, и каждый день мы ждали, что вот-вот придут и за нами. Пришли. Нас посадили в грузовики и куда-то повезли. После смрадного барака свежий весенний воздух пьянил, дарил надежду на лучшее, на избавление.
Нас высадили в поле и под конвоем погнали по проселку. Вскоре колонна остановилась. Где-то кольнула мысль: расстреляют… Но небесная канцелярия распорядилась по-своему. Вся наша семья была распределена в рабство в одну семью.
Помню фрау со строгим взглядом, старуху, с чашечкой ароматного кофе, худощавого фермера с вилами в руках. Фрау оглядела каждого из нас, наконец, спросила:
- Вы, наверное, есть хотите?
Еще бы! Здесь были мир, покой, тишина. Как хорошо, что я в школе хорошо учила немецкий язык и понимала хозяйку фермы. Мы закивали, а потом вдруг замерли как по команде, опасаясь, что это была шутка.
- Ну что ж, идите в дом, садитесь за стол…
- А где можно руки помыть? – поинтересовался отец.
Я перевела.
-Вы откуда?
- Русские мы…
Хозяйка опешила:
- Не может быть! Русские другие! Они… азиаты. У них волосы на голове кустиками растут… И вообще, они живут на деревьях! А вы… красивые… как французы. Нет, даже лучше! Неужели русские?
А потом был долгий период работы по развитию сельского хозяйства Третьего рейха. Меня не пугал труд. Каждый день поднимались в пять утра и работали, работали, работали…
Я не знала, что происходило в Советском Союзе. Но иногда до нас доходили сведения о великих победах Красной Армии под Сталинградом и на Курской дуге. А еще мы знали, что наш родной Ржев был освобожден в начале марта 1943 года. Чем ближе был май 1945 года, тем больше мы понимали: крах фашизма неизбежен.
Ферма, на которой мы жили, располагалась неподалеку от Дрездена. Мы видели, как союзники бомбили город, понимали, что мирные жертвы бессмысленны, но объяснить странную жестокость англичан и американцев не могли.
Однажды фрау позвала меня в к себе в комнату. Она подошла к комоду, достала из него красивое крепдешиновое платье насыщенного фиолетового цвета:
- Возьми, оно тебе пригодится в мирной жизни.
Женщина опустилась на краешек кровати, сложила на коленях руки, помолчала. Затем она заговорила. Казалось, она не замечает моего присутствия, разговаривает сама с собой, пытается осмыслить этот непонятный период не только для своей страны, но и для себя:
- Зачем? Зачем все это? Столько жизней положили… Для чего? Кому от этого стало легче? Надеюсь, он будет каяться вечно…
Я понимала, о ком она говорит, но ничего не могла ей ответить … Я тоже не понимала, зачем он это сотворил.
Нас освободили союзники. Неподалеку от фермы проходила дорога на Дрезден. Однажды на ней остановился танк. Молоденькая девчонка с соседней фермы, хорошенькая украиночка, отважно вскарабкалась на броню. Люк танка откинулся и оттуда выбрался здоровенный негр. Девчушка в страхе спрыгнула на землю, она впервые видела человека с другим цветом кожи.
Мы вернулись в Ржев в августе 1945. Город лежал в руинах. Он нашего дома осталась воронка, не лучше было положение и у соседей. Наша семья поселилась в здании заводоуправления завода, который впоследствии стал называться п/я 80.
Мама затихла, сложила натруженные руки на коленях, замолчала. Я долго осмысливала услышанное. Трудно было поверить, что это произошло с моей мамой, ее семьей.
Она прожила долгую и трудную жизнь. Ее не стало в декабре 2013. Мама скончалась на девяностом году жизни. Еще при жизни она просила поставить на могиле крест, на котором будут написаны ее имя и годы жизни: «Мария Васильевна, 09.07.1924-15.12.2013». Рядом, в одной могиле на Казанском кладбище вся ее семья: мать, Пелагея Алексеевна, отец, Василий Александрович, брат Василий Васильевич, сестра Анастасия Васильевна. Здесь же упокоена и ее старшая сестра Татьяна Васильевна, ветеран войны, умершая в двадцать пять лет от последствий ранений. Вся семья, прошедшая через горнило войны и выжившая, вопреки всем испытаниям. Испытаниям смертью. Покойтесь с миром, мои дорогие, любимые, родные…