Обсудить данную информацию с единомышленниками можно в моем ТГ канале Великая Перезагрузка
Последние дни июня 1941-го дышали странным контрастом. Советские газеты пестрели заголовками о трудовых успехах, планах на отпуск и культурных событиях. "Известия" от 21 июня сообщали о премьере комедии "Сердца четырех" и успехах колхозов Ставрополья. В московских парках настраивали рояли для воскресных концертов, ленинградские дачники с удочками спешили к Финскому заливу, а в Киеве открывалась выставка тропических растений. Казалось, ничто не предвещало бури.
Но под поверхностью мирной жизни клокотала тревога... Поезда с запада, переполненные военными, шли без расписания; пограничные части получали приказы усилить бдительность; в музеях Эрмитажа и Пушкина тайно упаковывали шедевры в ящики, забитые опилками. Легенда о "проклятии Тамерлана", возникшая после вскрытия его гробницы в Самарканде 21 июня, шепотом передавалась из уст в уста – будто бы древнее предсказание гласило: "Кто потревожит прах – выпустит духа войны". Ирония судьбы: пока археологи изучали кости завоевателя, на западных границах уже концентрировалась самая мощная армия в истории.
Тишину предрассветных часов вдоль западной границы СССР – от Балтики до Черного моря – разорвал грохот, не имевший аналогов в мировой истории. Ровно в 3:15 утра (время варьировалось на разных участках на 10-15 минут) тысячи стволов немецкой артиллерии открыли ураганный огонь. Небо заполнил рев 4,4 тысяч самолетов Люфтваффе. Их цель – уничтожить советскую авиацию на земле. Удар был сокрушителен: за первые часы войны на 66 приграничных аэродромах было уничтожено около 1200 советских самолетов, многие даже не успели подняться в воздух, застигнутые врасплох во время перевооружения или ремонта.
Брестская крепость: Солдаты и их семьи спали в казармах, когда первые снаряды врезались в стены. Проснулись в аду: рушащиеся перекрытия, крики раненых, гул пикирующих "Юнкерсов". Капитан И.Н. Зубачев, один из организаторов обороны, позже вспоминал: "Мы воевали в том, в чем застала война: кто в кальсонах, кто в нижних рубашках... Первым оружием были штыки и приклады против автоматчиков в полной экипировке". Крепость, символ былых побед, превращалась в братскую могилу, но уже в эти минуты рождалась легенда о ее несгибаемых защитниках.
Пограничные заставы: Маленькие гарнизоны, разбросанные на сотни километров, приняли первый, самый страшный удар. Застава лейтенанта Алексея Лопатина в Волынской области держалась 11 суток без связи и подкреплений. Участник боев на реке Прут, командир взвода Алексей Карпенко (Чапаевская дивизия), описал первые секунды: "Темноту разорвал кромешный грохот. Комбат орал в телефон: 'На границе горит застава! Немцы переправляются через Прут! Огонь!' Мы рванули к орудиям... Так для меня началась война. Так она началась для тысяч таких же, как я".
Киев, Житомир, Севастополь: Бомбы падали на спящие города. В Севастополе первая бомбардировка началась в 3:13 утра, застигнув врасплох даже зенитчиков. В Киеве взрывы прогремели над военными аэродромами.
В Москве
Пока запад страны горел, в столице царило воскресное утро. Сталин, получивший первые донесения о бомбежках около 4:00 утра от начальника Генштаба Жукова, долго не мог поверить в реальность вторжения. Он колебался, считая это провокацией немецких генералов без санкции Гитлера. Лишь к 7:00 утра, после новых, неопровержимых данных, стало ясно: началась война невиданного масштаба. Начались экстренные совещания в Кремле. Нужно было сообщить народу. Но как? Кто скажет? Сталин, шокированный и растерянный, поручил это Наркому иностранных дел – Вячеславу Молотову. Началась спешная подготовка текста выступления.
Тем временем миллионы советских людей жили своей обычной жизнью: завтракали, собирались на пикники, шли на стадионы или просто наслаждались редким по-настоящему теплым днем. Лишь самые внимательные заметили странности: исчезновение некоторых радиопрограмм, повышенную нервозность милиционеров, срочные вызовы на работу партийных работников и военных. Но догадаться о масштабе катастрофы было невозможно.
Ровно в 12:15 дня по московскому времени привычные радиопередачи по всей стране были прерваны. Раздался знаменитый, чуть скрипучий голос главного диктора Всесоюзного радио Юрия Левитана: "Внимание! Говорит Москва! Передаем важное правительственное сообщение. Граждане и гражданки Советского Союза!". За этим последовал голос Молотова, записанный всего час назад в кабинете Сталина. Его речь, читаемая по бумажке, была неровной, голос срывался, слышались паузы и вдохи – невиданное для официального заявления явление.
"Сегодня, в 4 часа утра... без объявления войны... германские войска напали на нашу страну". Эти слова обрушились на слушателей как удар грома.
"Нападение на нашу страну совершено, несмотря на то, что между СССР и Германией заключен договор о ненападении..." – фраза о "беспримерном вероломстве" германского правительства стала клеймом для агрессора.
"Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами!" – эта заключительная фраза, родившаяся, по легенде, в ходе обсуждения текста в Кремле, стала лозунгом, символом веры и сопротивления на долгие четыре года.
У репродукторов "тарелок" (уличных громкоговорителей) мгновенно собирались толпы. Люди застывали, не веря услышанному. Затем – тишина, прерываемая всхлипами женщин и сдавленными ругательствами мужчин. В Ленинграде на Невском проспекте образовалась многотысячная толпа, слушавшая трансляцию в гробовой тишине.
Работа в цехах замерла. Рабочие и инженеры, перепачканные мазутом, стояли у репродукторов, сжав кулаки. На Кировском заводе уже через час после выступления начался стихийный митинг с клятвами работать за себя и за ушедших на фронт.
В деревнях весть разносилась стремительно. Гонец от сельсовета на лошади, крики соседей, плач женщин, выбежавших из изб. Подросток А.П. Толстиков из Саратовской области: "Я пас коров у речки. Слышим – крик, галдеж. Прибежал вестовой из правления. Бабы завыли не своим голосом. Так, среди лугов и стада, я и узнал, что началась война. Мир рухнул в одночасье".
От Владивостока, где было уже вечером, но люди столпились у радио в порту, до далеких аулов Кавказа и кишлаков Средней Азии, где переводчики на местах переводили суть страшного сообщения.
Странность момента заключалась в его двойственности. Пока Молотов говорил о бомбежках Житомира и Каунаса:
В киосках еще продавались утренние газеты с заголовками "Больше заботы о летнем отдыхе трудящихся!" или "Успехи советской кинокомедии".
В московском Парке Горького и ленинградском саду отдыха по инерции играли духовые оркестры, хотя слушателей вокруг становилось все меньше и их лица были искажены горем и непониманием.
Люди на улицах тыловых городов вначале не знали, как реагировать: плакать, бежать в военкомат или скупать продукты? Возникали абсурдные разговоры: "Может, это ошибка?", "Далеко же до нас немцам!", "Наверное, быстро разобьем, как финнов?".
У сберкасс выстраивались очереди – люди спешили снять свои сбережения. В магазинах сметали соль, спички, мыло, крупы. Власти были вынуждены срочно ввести ограничения на выдачу денег (не более 200 рублей со вклада) и нормирование продажи некоторых товаров, чтобы остановить ажиотаж.
Одновременно у зданий военкоматов собирались толпы мужчин призывного возраста и добровольцев. Инженер Николай Чернышев записал в дневнике: "В военкомате – столпотворение. Молодые и не очень, в пиджаках и спецовках, все рвались записаться. Я подал заявление добровольцем. Спорил с коллегой: он говорил, что инженеры нужнее в тылу, я считал – Родина в опасности, и точка". Эта картина повторялась повсеместно.
В вечер первого дня мир стал другим (18:00 - 23:00)
К вечеру 22 июня реальность войны стала неоспоримой. Мобилизационные планы были приведены в действие:
По всей стране началась срочная мобилизация военнообязанных 1905-1918 годов рождения. К концу дня повестки получили около 5 миллионов человек.
На вокзалах скапливались призывники. Женщины в деревнях и городах торопливо собирали мужьям и сыновьям "узелки": завернутые в платок или полотенце краюху хлеба, сало, лук, пачку махорки, пару чистых портянок. Эти сцены прощания стали одним из самых пронзительных символов 22 июня.
Тон прессы резко изменился. Уже к вечеру и на следующий день газеты вышли с плакатными заголовками: "Фашистская гадина будет уничтожена!", "Смерть фашистским оккупантам!". Исчезли заметки об отдыхе, вместо них – сводки (пока еще скудные и не отражавшие катастрофы), призывы, инструкции по светомаскировке, списки патриотической литературы.
Рождался гимн сопротивления. В редакцию газеты "Известия" пришел поэт Василий Лебедев-Кумач. Под впечатлением от выступления Молотова и нахлынувших чувств он за ночь написал стихи. Утром 24 июня они были опубликованы под заголовком "Священная война". Уже 26 июня композитор Александр Александров написал к ним музыку, ставшую боевым маршем всей войны: "Вставай, страна огромная, Вставай на смертный бой!".
22 июня 1941 года стало не просто календарной датой. Это был рубеж, резко разделивший жизнь "до" и "после". Мирное воскресенье превратилось в первый день величайшей трагедии и величайшего подвига народа.
Для солдата Алексея Карпенко, отбивавшего первые атаки на Пруте, этот день был началом долгого пути до Берлина. Его простая фраза: "Границу мы держали 20 дней" – стала горькой метафорой лета 1941-го: отступления, окружений, невероятного мужества и огромных потерь на пути к будущей Победе.
Для миллионов женщин, детей и стариков этот день стал началом бесконечного ожидания писем-треугольников, страха перед похоронкой и нечеловеческого труда в тылу.
Для страны в целом 22 июня навсегда осталось Днем памяти и скорби – днем, когда мирный рассвет был разорван грохотом "Юнкерсов" и голосом Левитана, возвестившим: началась война, какой мир еще не знал. Начался отсчет 1418 дней и ночей до Великой Победы.
"Проклятие Тамерлана" оказалось не мистикой, а страшной реальностью, выпущенной на волю безрассудством тирана. Но дух войны, обрушившийся на СССР, встретил не растерянность и страх, а ярость, стыд за первоначальные неудачи и невероятную, несгибаемую волю к сопротивлению, рожденную в тот самый первый, самый страшный военный день.
