У Тимура была самая обычная семья, если не сказать – образцовая. Мама Елена и папа Сергей любили его всем сердцем, и он отвечал им тем же. В выходные они обязательно выбирались куда-нибудь вместе: в кино на мультфильмы, в театр на детские спектакли, на каток, а летом неизменно ездили на юг. Там, на берегу тёплого моря, они собирали причудливые ракушки, а отец учил его нырять, ловить крабов и держаться на волнах. Смех звенил в их маленькой квартире, наполняя её тёплым пледом нежности и защищённости.
А потом мир Тимура рухнул. Фирма, в которой работал Сергей, обанкротилась. Вчерашний глава семьи, опорой и поддержкой которого был Тимур, начал пить. И каждый вечер, когда алкоголь затуманивал рассудок, голос отца становился чужим, жёстким, и он начинал ругать всё подряд: правительство, президента, законы. Все вокруг были виноваты в его беде, в том, что он потерял работу.
Когда Елена, измученная его пьяными разглагольствованиями, просила Сергея пойти и лечь спать, он накидывался на неё. А в последнее время сразу начинал привязываться, цепляться к словам, доводить до истерики. Она отсылала Тимура в его комнату, но он всё слышал: вздрагивал от криков, от звуков разбитой посуды, от глухих ударов. Его маленькое сердце колотилось, словно пойманная птица, но что он мог сделать?
Когда отец всё-таки засыпал, наполняя комнату громогласным храпом и кислым, удушающим запахом перегара, мама приходила к Тимуру. Часто она засыпала с ним на его узкой кровати, уткнувшись ему в плечо. Тимур замечал тёмные круги под глазами, едва заметный синяк на скуле, который она старательно маскировала утром, следы на руках. Утром отец просил прощения и клялся, что пальцем больше не тронет маму. "Больше никогда, Леночка, честное слово!" – обещал он хриплым голосом.
Утром мама осторожно уходила, стараясь не разбудить никого. Проспавшись, уходил и отец — "искать работу", как он говорил. Тимур оставался один. Он сам разогревал себе обед, ел и шёл в школу. Он учился в третьем классе во вторую смену. Вечером всё повторялось сначала.
– Елена-то чего? Глаза-то на мокром месте, а полицию не вызывает, – вздохнула Прасковья Семёновна, соседка, жившая через стенку, когда увидела Тимура у подъезда.
– Да, – коротко кивнул Тимур, опустив глаза.
– Чего Сергей опять буянил? – не унималась старушка.
– Мне пора, Прасковья Семёновна, я в школу опаздываю, – Тимур поспешил прочь.
– Ну беги, беги, горемыка, – глядя ему вслед, покачала головой соседка.
Когда Тимур пришёл из школы, мама уже готовила ужин на кухне. Отца дома не было, чему Тимур обрадовался всем своим маленьким существом. Он сел за стол и стал рассказывать нехитрые школьные новости: про то, как учительница хвалила его за чистописание, и как Сенька Иванов подрался с Петькой из-за последнего яблока. А потом, немного помедлив, словно собираясь с духом, сказал:
– Мама, а было бы хорошо, если бы папа... если бы он больше не возвращался совсем?
Елена покосилась на него осуждающе, но в её глазах мелькнула боль.
– Тимур, милый, не говори так. У него сейчас очень тяжелый период. Вот найдёт работу, и всё наладится, увидишь. Всё станет по-прежнему.
Но отец пришёл домой. Тяжелые шаги, звяканье ключей, потом глухой стук, словно что-то упало. Елена вся съёжилась, её глаза встревоженно метнулись к прихожей.
– Иди к себе, Тимур. Слышишь? Немедленно! – тихо, но властно сказала она, подтолкнув сына в спину.
Он сидел в своей комнате, прислушиваясь. Но сегодня всё было по-другому, тише, чем обычно. Потом раздался глухой стук, женский вскрик, полный боли и ужаса. А потом – тишина, такая жуткая, что звенело в ушах. Тимур осторожно вышел из своего убежища и заглянул в кухню. Сергей стоял, широко расставив ноги, словно колосс, и смотрел на распластанную на полу Елену. Тимур не сдержался. Из его груди вырвался надрывный, тонкий вскрик, словно у раненого зверька. Отец медленно повернул голову. Глаза, налитые кровью и безумием, уставились прямо на него.
– Сынок, – прохрипел он.
Тимур, словно ошпаренный, бросился вон из квартиры и позвонил в соседнюю дверь. Мелкая дрожь сотрясала его тело, голос срывался на неразборчивый шепот, когда он пытался объяснить Прасковье Семёновне, что произошло. Соседка ничего толком не поняла, но, увидев ужас в его глазах, моментально набрала полицию и скорую помощь. Они приехали почти одновременно. Отца забрали, маму увезли в больницу. Тимур эту ночь ночевал у соседки.
Утром они с Прасковьей Семёновной вместе поехали к Елене. Она лежала в палате одна, бледная, словно восковая, опутанная прозрачными трубочками и проводами. Она спала глубоким сном, не проснулась, даже когда Тимур звал её, теребил за руку. Доктор увёл Прасковью Семёновну в коридор, а Тимур остался с мамой.
Он всё будил и будил её. Время ползло невыносимо медленно. Ему стало скучно, потом страшно от этой тишины и маминой неподвижности, а соседка не возвращалась. Тимур пошёл её искать. Одна из дверей, выходивших в коридор, была приоткрыта. Тимур услышал, как доктор говорил кому-то: "Она в глубокой коме... шансы, прямо скажем, ничтожны, но мы должны продолжать надеяться..." Мир перевернулся. Мама не проснётся! Он в ужасе бросился бежать. Он бежал прочь из больницы, оттуда, где мама умирала.
Прасковья Семёновна нашла его на скамейке больничного парка. Всю дорогу до дома он проплакал, уткнувшись в её плечо. Прасковья Семёновна теряла терпение, пытаясь его успокоить. Дома она спросила, есть ли у них с мамой родные.
– Бабушка Степанида, мамина мама, живёт в деревне, – ответил Тимур сквозь всхлипы.
– Далеко отсюда?
– На автобусе полтора часа, потом ещё три километра пешком.
– Ты помнишь дорогу?
– Да я что, маленький, Прасковья Семёновна? Я же дорогу знаю, как свои пять пальцев! – обиделся Тимур, надув губы.
– Завтра утром я отвезу тебя к бабушке Степаниде, – сказала Прасковья Семёновна.
Но утром ей позвонила дочка подруги и попросила срочно приехать: её мама умирала. Прасковья Семёновна растерялась.
– Тимур, милый, прости меня, старую. Я не смогу с тобой поехать. Но я провожу тебя до вокзала и посажу в автобус. Ты ведь уже большой мальчик.
На вокзале она попросила водителя автобуса присмотреть за мальчиком. Тот пообещал. И Тимур один поехал к бабушке. От монотонного урчания мотора и тяжести пережитого навалились на него, Тимур быстро задремал. Казалось, только закрыл глаза, а в следующее мгновение кто-то тормошил его за плечо.
– Эй, парень, просыпайся, приехали, – будила его женщина, которая сидела на соседнем сиденье.
Тимур встал и пошёл к выходу.
– Эй, мальчик, иди вместе с остальными, не отрывайся от них. Я не могу тебя проводить, мне нужно ехать назад, – сказал ему водитель.
Тимур кивнул и вышел из автобуса. Люди быстро разошлись по домам. На дороге, идущей за деревню, он остался один. Стало страшно. Но светило солнце, под ногами уютно и знакомо шуршали опавшие листья. Тимур сказал себе, что он уже большой, дорогу знает, главное – никуда не сворачивать, и зашагал, напевая для храбрости свою любимую песню, которую раньше они пели вместе с мамой: «Белеет ли в поле пороша, пороша, пороша… Стоит над горою Алёша, Алёша, Алёша…»
Сейчас он пройдёт одну маленькую деревню, потом ещё одну побольше, с магазином, и дальше будет бабушкина деревня Заречье. Когда первая деревня оказалась позади, кто-то позвал его свистом. Тимур остановился и оглянулся. В стороне от дороги, на поваленном дереве, сидели два подростка.
– Эй, пацан! Ты кто такой? Откуда взялся? – спросил самый старший и высокий из них, Леонтий. – Что-то я тебя здесь раньше не видел.
– Я к бабушке еду, – сказал Тимур.
– Ты что, в школу не ходишь?
– Хожу. Просто… так получилось. Семья переезжает, – Тимур не стал ничего объяснять им.
– А покурить у тебя не найдётся? – спросил звонким тонким голосом второй, Женька.
– Мама сказала, что если рано начать курить, то так маленьким и останешься, не вырастешь, – наивно сказал Тимур.
Пацаны подняли его на смех.
– Гляди-ка, какой умный, умора. Мама сказала… А что она тебе ещё сказала? Что у тебя там? – оборвав внезапно смех, спросил Леонтий и одним резким движением сорвал с плеч Тимура рюкзачок.
– Отдайте!.. – закричал Тимур и стал отнимать рюкзак, но подросток оттолкнул его и стал рыться в вещах.
На траву полетела сменная одежда, потрёпанная книжка, пакет с бутербродами, про который Тимур совсем забыл.
– Моя мамка, когда мужиков водит, всегда меня выпроваживает. Тебя, что ли, тоже спихнули к бабке, чтоб не мешал? – похабно выругался Леонтий, и оба подростка заржали.
Кровь бросилась к лицу. Этого он стерпеть не мог. Мама в больнице, а они… Он бросился на них, но силы были неравные. Леонтий толкнул Тимура больно в грудь, а сзади Женька подставил подножку. Тимур растянулся на траве и больно ударился спиной. В траве валялись камки земли и обломки досок.
– Мамочка денег на дорогу дала, наверное? Дала? – повысил старший подросток голос.
Отсюда, из-за ещё покрытых густой листвой кустов и деревьев, домов не было видно. Никто не придёт ему на помощь. Тимур стал подниматься на ноги, но Леонтий, отбросив пустой и не нужный больше рюкзак, повалил его снова, прижал к земле. Второй уже шарил по карманам.
– Тысяча! Богатенький, Буратино! – Радостно размахивал он найденной купюрой, заботливо одолженной ему Прасковьей Семёновной.
Подростки отвлеклись, и Тимур вскочил на ноги.
– Отдай! – Тимур набросился на пацанов, пытаясь отнять деньги.
Завязалась драка. Но разве он справится с двумя подростками, намного выше и старше его? Он вцепился в рукав куртки Леонтия, но тот с лёгкостью отбросил его. Тимур упал, ударившись головой о голый, жёсткий корень поваленного дерева…
– Эй, мальчик, вставай, – Седая, сухонькая старушка с добрыми глазами склонилась над ним. – Эк тебя как, ироды, избили. Как звать-то тебя? Вроде ты не наш, не местный. К кому приехал? – спросила старушка.
Тимур встал, морщась от боли, и не мог вспомнить. Его мозг был пуст, словно чистый лист. Ни имени, ни откуда он, ни почему здесь – ничего. На траве валялась разорванная футболка. Ни рюкзачка, ни курточки на нём не было.
– Пойдём ко мне, умоешься, потом мне всё расскажешь, – говорила старушка, ведя Тимура к себе домой.
От беспомощности и боли Тимуру хотелось плакать. Когда старушка его умыла и накормила, сказала, что пойдёт к председателю, чтобы посоветоваться, что с ним делать. Тимура она заперла, чтобы он не сбежал. А он и не собирался бежать. Куда? Он не знал, кто он и откуда.
Вернулась старушка с председателем колхоза, крепким, но невысоким мужчиной. Он почесал затылок.
– Пусть сегодня у тебя побудет, Ильинична, а завтра приедет участковый, пусть разбирается, – сказал он.
– Пусть живёт, мне не жалко, – отмахнулась Ильинична. – А ты бы разобрался с его обидчиками. Поди, Леонтий Степанов с Женькой его избили.
– Ты не командуй. Без тебя знаю, – строго сказал мужчина и ушёл.
А Тимур, наконец, расплакался.
– Не плачь, председатель у нас строгий, но справедливый, поможет, – успокаивала его старушка.
На следующий день он действительно привёл с собой молодого полицейского в форме. Его снова расспрашивали, а что он мог сказать? Только по-детски растерянно хлопал глазами. Полицейский ушёл, пообещав опросить всех жителей ближайших деревень и найти его родственников. Даже сфотографировал, чтобы предъявить снимок для опознания.
На нём лицо Тимура вышло чужим, распухшим от синяков и с фингалом под глазом. Бабушка Ильинична в это время ушла куда-то и снимка не видела, да и вряд ли узнала бы Тимура. Полицейский отвёз его в районное отделение полиции, оттуда он попал в приёмник для временного содержания несовершеннолетних.
– Извини, мальчик. Никто тебя не узнал, никто тебя не ищет, никто не заявлял о пропаже ребёнка. Один ты жить не можешь. Так что тебя отправят в интернат. Если родители будут искать тебя, я сообщу им, где ты.
Тимуру было всё равно.
В детском доме ребята сразу смекнули, что новенький – лёгкая добыча. Стали обижать, подбивать, дразнить. Ночи стали самыми страшными. Его накрывали одеялом, чтобы не было слышно криков, и били. Он перестал спать, ожидая нападения, а часто нападал первым, за что его наказывали воспитатели. Остальные дети стали звать его Чудиком.
Учителя и воспитатели повесили на него ярлык хулигана и драчуна. Но учился он хорошо, словно жадно впитывал знания. Про себя он ничего не помнил, но правила и формулы усваивал мгновенно. Ему дали имя Алёша, в честь песни, которую он часто напевал, тихонько мыча себе под нос, словно это была единственная ниточка, связывающая его с прошлым. А фамилию – Зареченский, по названию деревни, где его нашли. Он чувствовал, что это не его родное имя, что оно чужое, но как-то же к нему должны были обращаться.
Прошло несколько месяцев. Перед самым Новым годом в детский дом приехали спонсоры, привезли горы подарков: яркие коробки, пакеты. Но большую часть одежды и игрушек воспитатели спрятали "до лучших времен", раздав детям лишь по горстке конфет. Алёша, привыкший к тому, что у него всё отбирают, залез под лестницу и съел все свои конфеты, запихивая их целиком в рот, лишь бы не успели отнять. Потом ему стало плохо. Его нашла воспитательница и отругала, причитая:
– Ну что ты за наказание! Сейчас концерт будет, ты же песню поёшь! Опозоришь нас всех! – Она отвела его в столовую и напоила крепким, тёплым чаем. Стало лучше.
Учительница музыки, добрая женщина с тонкими пальцами и добрым взглядом, нашла у Алёши певческие способности.
– Но петь нужно на новогоднюю тематику, Алёша, – говорила она, готовясь к концерту, и подобрала несколько песен на выбор.
Но он наотрез отказался петь что-то другое. Его «Алёша» была его единственной песней. Со вздохом учительница согласилась. Директриса, уставшая, но сметливая женщина, поддержала его:
– Пусть поёт. Он поёт её так… так проникновенно. Я сама всегда еле сдерживаю слёзы. На спонсоров это точно произведёт впечатление, разжалобит их, может, больше денег дадут. Ремонт давно пора делать.
Дом был украшен яркими гирляндами и ажурными снежинками – девочки постарались на славу. В актовом зале на сцене стояла нарядная ёлка. Ещё одна, большая, с блестящими шарами, возвышалась в холле. Детей нарядили в чистую одежду, проинструктировали, как себя вести. В первых рядах актового зала расположились спонсоры и важные гости, их лица были полны ожиданий.
Дети разыгрывали сценки, читали стихи, плясали и пели. Настала очередь Алёши. Он ужасно стеснялся, хотел даже спрятаться под сиденье или убежать куда подальше. Впервые он стоял перед полным залом зрителей, чувствуя, как его маленькие ладошки потеют. Но физкультурник, стоявший за кулисами, показал ему кулак, мол, "только попробуй подвести". И Алёша запел неровным, тихим голосом, протяжно и тоскливо, словно из самого сердца: «Белеет ли в поле пороша, пороша, поро-оша…»
Потом голос его окреп, наполнился детской чистотой и пронзительной грустью. К последнему куплету воспитатели и кое-кто из спонсоров утирали слёзы. Стоило ему окончить песню, как раздалась буря аплодисментов.
Вдруг в зал вошла директриса, а с ней – какая-то женщина. Она не спускала с Алёши глаз, словно видела в нём что-то невероятное.
– Тимур! – пронзительно, с надрывом крикнула она и побежала к нему по проходу.
Зал замер. Зрители затаили дыхание. Директриса бежала следом, пытаясь удержать женщину за руку.
– Это не Тимур, это Алёша Зареченский! – приговаривала она вполголоса, но достаточно слышно. – Он драчун и хулиган, совсем не домашний мальчик…
Но женщина не слушала, отпихивала её руки и бежала к сцене, будто на крыльях. Она остановилась перед Алёшей, склонившись к нему. Её глаза были полны слёз, но в них горела неугасимая надежда.
– Тимочка, сыночек мой! Как же долго я тебя искала! Столько детских домов объездила по всей стране! Я верила, я так верила, что найду тебя! – Она вдруг замолчала, словно потеряв дар речи. – Ты… ты совсем ничего не помнишь? Я твоя мама, Елена. Помнишь, как ты на море порезал ногу ракушкой? А котёнка… как ты плакал, когда он сбежал? А в пять лет тебя укусила собака, и с тех пор ты очень боялся…
Девчонки из хора всхлипывали, а мальчишки смотрели на Алёшу с откровенной завистью. Шутка ли, мать нашлась! Свезло же Чудику, домой его заберёт!
– Женщина, вы напугали мальчика! – строго, но тихо произнесла директриса, снова пытаясь увести её. – Пойдёмте… Нельзя же здесь… У нас гости, а вы тут устроили… концерт срываете…
Директриса, крепко взяв Алёшу за руку, стала уводить его и женщину из зала. Их провожали десятки глаз в полной тишине, нарушаемой лишь редкими всхлипами. Женщина, назвавшаяся мамой, не выпускала его ладони, словно боясь, что он снова исчезнет.
В кабинете директрисы она стала горячо доказывать, что это её сын Тимур, показывала родинки на его спине, шрамы от падений с велосипеда на коленках… Тимур слушал её голос, и в его голове вспыхивали разрозненные картинки, словно старая пленка оживала. Море, ракушки, лай собаки, мама, которая обнимает… А потом он вспомнил, как она лежала на кровати, опутанная проводами… Вспомнил отца, стоявшего над ней на кухне, широко расставив ноги. Вспомнил слова доктора…
– Мама, – сказал он робко, и это слово показалось ему самым родным и настоящим.
– Вспомнил! Он вспомнил меня! – Елена крепко прижала его к себе, начала целовать в глаза, щёки, лоб…
А в голове у Тимура вспыхивали картины из его прежней жизни, как в калейдоскопе, всё более яркие и чёткие.
– Ты заберёшь меня отсюда? – спросил он, прижимаясь к ней.
– Конечно, сыночек, конечно! – голос её дрожал.
– Стоп, – сказала директриса, отмеряя каждый слог. – Так не делается. Нужно справки собрать, я не могу просто так взять и отдать его вам. Я не знаю, где вы были всё это время, почему мальчика нашли на улице, почему вы не заявляли о пропаже…
– Я отсюда без него никуда не уйду! – Мама решительно встала со стула, крепко держа за руку Тимура. – Сейчас я пойду к вашим спонсорам и всё-всё им расскажу! Как детей тут держат, как их бьют, как подарки прячут…
– Ну хорошо, хорошо. Новый год всё-таки, – сдалась директриса устало. – Под вашу ответственность. Пишите заявление и объяснение. Надеюсь, вы не пьёте?
– Меня муж ударил, я в коме лежала несколько дней. Соседка моя, Прасковья Семёновна, отправила его к бабушке, в деревню. Но туда он не доехал… – торопливо и запальчиво рассказывала Елена.
– Ладно, ладно. Написали? Подпишите и оставьте адрес, где вас можно найти. Я сообщу в опеку…
– Я слышал в больнице… Доктор говорил Розе Ефимовне, что ты не доживёшь до утра, – прошептал Тимур, прижимаясь к маме.
– Глупый мой мальчик. – Мама нежно потрепала его по волосам. – Он не Прасковье говорил, и не про меня, а по телефону о другой пациентке.
– Знаешь, что мы сейчас сделаем? – говорила мама, когда они вышли из детского дома. Её голос звенел от счастья. – Мы поедем к бабушке Степаниде, она ждёт нас и очень переживает. Она даже в больнице лежала с подозрением на инсульт, когда не смогла тебя найти. Мы нарядим ёлку, будем есть пироги с мясом. Ты очень их любил, Тимочка!
С каждым днём Тимур вспоминал всё больше. Он вспомнил и своих обидчиков, Леонтия и Женьку. Ничего, он обязательно отомстит им, за то, что полгода ему пришлось жить в детском доме, без мамы, под чужим именем, выносить побои и оскорбления. Он приедет к бабушке летом, и когда рядом не будет мамы, обязательно найдёт их и отомстит. У него есть время придумать, как.
Сейчас же его волновал только один вопрос – не вернётся ли отец.
– Нет, Тимочка, не вернётся, – успокоила его мама. – Я развелась с ним. Он больше не нашёл работы, только пил. Не бойся. Если он не отстанет от нас, мы уедем далеко-далеко, и он нас никогда не найдёт.
Тимур шагал, крепко держа маму за руку, то и дело поднимая на неё глаза, будто проверяя, что это она и больше не исчезнет. Он надеялся, что все беды остались позади.
Нет ничего страшнее, чем остаться одному в огромном неласковом мире, без мамы, потеряв память и себя. Столкнувшись с такой жестокостью, трудно остаться прежним домашним, ранимым мальчиком. Подозрительность, страх, тревога и отчаяние надолго поселились в сердце Тимура.
Но материнская любовь спасает и растапливает даже самые озлобленные сердца.
"Дом — это не место, а чувство."
– Дж. К. Роулинг