Продолжаю свои маленькие истории о людях, которые были (и остаются) моим домом.
Сегодня я хочу рассказать о папе.
Он ушёл из жизни больше двадцати лет назад. Но я никогда не чувствовала, что он умер. Не было ощущения окончательности, как будто дверь захлопнулась навсегда. Было другое — как будто он просто уехал. Очень далеко. Не в соседний город, не в другую страну, а туда, откуда не звонят и не пишут, но при этом остаются рядом. Будто живёт теперь где-то глубже — внутри моих мыслей, интонаций, привычек. И если прислушаться — его можно услышать. В себе.
Папа был человеком увлечённым, живым, немного безалаберным, но очень настоящим. Он успел попробовать себя во всём: работал кинологом в милиции, водителем на фуре, на «буханке», развозил еду по столовым, потом стал предпринимателем — торговал на рынке всем подряд: от конфет до джинсов. Каждое его новое дело было как очередная глава: яркая, непредсказуемая, но искренняя. Он всегда верил, что всё получится.
Папа обожал рыбалку. Всегда знал, где и что «клюёт», и почти всегда приносил домой хороший улов. До сих пор помню его «зелёные» котлеты из щуки — в фарше было перо лука и чеснок, поэтому они и получались зелёными. Никто больше так не готовил.
Он вообще любил природу — лес, озёра, грибы, ягоды. Научил меня ориентироваться по солнцу, отличать сыроежку от поганки, находить грибные места. С ним в лесу я никогда не боялась — только чувствовала, что рядом тот, кто всё знает.
Я всегда была папиной дочкой. Он сам выбрал мне имя — мама хотела назвать меня Яной, но папа тихо по-своему решил: «Будет Олеся». И просто пошёл и записал — как почувствовал сердцем. Он называл меня Олесюньдей — ласково, с лёгкой улыбкой, будто в этом слове была наша с ним тайна.
Однажды, когда мне было 13, он в шутку пообещал купить мне Барби, в обмен на то, чтобы я сидела дома и подольше оставалась рядом, а не ходила на свидания с мальчишками.
Когда мама уезжала на несколько дней по делам, мы с папой оставались вдвоём — и в доме начиналась наша маленькая автономия. Он доверял мне, оставлял деньги на продукты и говорил: «Смотри, не трать всё сразу». Я действительно старалась быть ответственной: ходила за хлебом, следила, чтобы в холодильнике было что поесть, мыла посуду. Но, конечно, часть этих денег я потихоньку тратила на сладости и лимонад — и папа это знал. Он лишь улыбался и молча готовил нам гороховую кашу или жарил гренки. В этом времени было что-то особенное.
Когда я заболевала, он принимал участие в моём лечении — спокойно, ловко, уверенно. Его мама, моя вторая бабушка, была медиком, и с детства он знал, как справляться с простудой. Он ставил банки, натирал спину спиртом, укрывал двумя одеялами, парил ноги в горчице. Всё делал по-мужски — строго, без сюсюканья, но с огромной заботой. И мне хватало этого. Потому что он был рядом. И знал, что делает.
Папа очень любил животных. Особенно собак. Но мама была категорически против того, чтобы заводить их в квартире — и тогда он нашёл им другое место: в старом сарае во дворе нашей двухэтажки. Он ухаживал за ними, как за самыми верными друзьями — готовил им еду (тогда не было специального корма), выгуливал, разговаривал с ними. Ещё у нас был аквариум. Гуппи, скалярии, меченосцы, сомики, улитки-уборщики — он знал про них всё: кто с кем уживается, кого чем лучше кормить. Я обожала наблюдать за тем, как он чистил аквариум, с какой любовью он это делал. Папа вообще умел жить с интересом. Он не просто увлекался — он погружался. Если что-то его цепляло, он хотел понять это до сути: будь то рыбки, собаки, план новой дачи или что-то еще.
Папа очень любил читать. Я часто видела его дома с книгой — он мог устроиться на диване или за столом на кухне. Он читал разное: от рыболовных и автомобильных журналов до художественных книг разных авторов. Наверное, моя любовь к чтению — от него. Эта тяга к словам, к историям, к возможности на время оказаться где-то ещё. Я позже поняла, что это одна из самых сильных нитей, что нас связывает. Даже спустя годы.
Еще папа любил творчество Высоцкого и Розенбаума. У нас дома была целая коллекция его любимых пластинок, и иногда вечерами он включал их на всю громкость. Мы с братом выучили некоторые строчки из песен, подпевали пластинкам и хохотали, вместе с папой. Он тогда как-будто немного забывал про взрослые заботы. До сих пор, услышав где-нибудь песни этих исполнителей, я сразу вспоминаю наш проигрыватель и папины пластинки.
Когда папа торговал на рынке, я часто помогала ему. Стояла рядом, аккуратно развешивала в палатке футболки, наблюдала за покупателями и старалась быть полезной. За каждую проданную мною вещь он отдавал мне 15% — и это были не просто карманные деньги, а настоящее признание от него. Я чувствовала себя почти взрослой, почти предпринимателем. Он смотрел на меня с уважением. Вообще, я с детства искала способы заработать. Сдавала в аптеку собранный подорожник, собирала и обменивала пустые бутылки, а летом торговала клубникой с нашей дачи. Мне нравилось это ощущение: я что-то умею, что-то делаю, я полезна. И папа это видел. И, кажется, по-настоящему гордился. Не словами — а взглядом, молчаливым участием, своим тёплым «молодец». Это были не просто деньги. Это была первая взрослая опора — на себя, на доверие. И папа был одним из тех, кто эту опору мне дал.
В детстве я долго оставалась некрещёной — тогда это было не редкость. В советское время к вере относились настороженно, и в нашей семье тоже не торопились с этим вопросом. Но у папы было своё, отношение к таким вещам. Он не говорил об этом вслух, не навязывал, просто однажды подружился с отцом Львом из Георгиевской церкви (мы тогда жили в Старой Руссе). Папа иногда помогал ему с делами по хозяйству, что-то привозил, чем-то выручал. И в какой-то момент он спокойно, по-своему, решил: пора. Договорился с батюшкой, всё организовал и повёз нас с братом в церковь. Мне тогда было лет восемь или девять. Я не помню особых слов, ярких моментов. Помню только свет, немного волнения, купель и папу рядом. Он не делал из этого события, но я чувствовала: для него это было важно. И теперь, вспоминая, я понимаю — именно он открыл для нас эту дверь. Без лишних разговоров. Просто сделал, как считал нужным. И в этом был весь он.
Папа мне частенько снится. Точнее его присутствие в моих снах. Я скучаю. Но это не та боль, которая рвёт душу. Это скорее светлая тоска, тёплая и бережная. Папа остался во мне. В том, как я люблю лес. Как умею находить грибы и чувствовать направление. В том, как я веду себя за рулём. Как люблю читать и с интересом познавать всё новое.
А кто был рядом с вами в детстве? Кто оставил в вас что-то важное — просто своим присутствием? Расскажите. Такие истории не должны теряться. Они живут в нас.