Он не был тем, кто любит байки. Говорил сухо, по-рабочему: «Вот была у нас скважина, 1962-й год, район Укурея, бур остановился. Мы туда спустились — а там не порода, а решётка. Как сота, только металлическая и не дрожит. И холод от неё. А за решёткой — панель, как дверь, без ручек и без петель. Никто не понял, что это. Он клялся: всё было — и фото делали, и инженеров звали, и ночь сидели у входа. Но ничего не осталось. Плёнка пустая. А потом приехали, всё отключили и приказали забыть. Я не знаю, правда ли это. Но он говорил, как будто по кирпичику себя вытаскивал оттуда
Мне эту историю рассказал один буровой мастер, с которым мы работали на бокситах в Архангельской области, лет десять назад. Разговорились под вечер — сидели в вагончике, он налил стопку, закурил и вдруг выдал: «А ты знал, что в шестьдесят втором на БАМе нашли гермодверь?» Я тогда, конечно, усмехнулся, а он — ни тени улыбки. Говорил спокойно, будто с доклада читает. И не сбивался.
По его словам, это случилось весной 1962 года. Место — где-то между Лопчей и Хани, на восточном участке будущего БАМа. Тогда там ещё и трассы толком не было, только вахтовая разведка начиналась. Их вызвали срочно — пробить тоннель, вроде как технический коридор. Работали на подряде, без особых пояснений. В составе было пятеро: он сам, геолог, техник и двое буровиков.
Жили в палатке, генератор тарахтел у склона. Сопка была каменистая, но без особой сложности — сланец, редкие прожилки известняка. Только, по его словам, с самого начала стоял «чужой» звук в воздухе — как будто земля гудела. Не звенела, а именно гудела, но не постоянно — временами.
На шестой день бур застопорился. Не хруста, не удара — просто упёрся и всё. Решили, может, заклинило — сняли насадку, поставили алмазную, подали давление. Ноль. Тогда он сам полез в шахту — посмотреть, что мешает.
Говорит, на глубине примерно 70 метров стена как отрезана — не порода, а что-то структурное. Поверхность была в виде шестигранных ячеек, как пчелиные соты. Размер — с ладонь, глубина — с палец. Ни сколов, ни крошки. Свет фонаря не отражала, но и не поглощала. Просто… никак. Материал, по его словам, был на ощупь сухой и твёрдый, но не холодный. Как будто и не вещество вовсе.
Он поклялся, что трогал её рукой — ни вибрации, ни статики. Просто стена. Только рядом, чуть сбоку, буровики наткнулись на пустоту. Один из них зацепился лопатой и провалился по колено — под слоем был полый объём. Там внутри, по его словам, они и увидели дверь. Прямоугольную, со швами по периметру и круглыми углублениями сбоку. Без ручек. Без петель. Просто стояла в пустоте.
Он всё повторял: «Мы даже фото пытались сделать, три камеры щёлкали». У них были «Смена», «Зоркий» и какая-то немецкая. Проявили позже — только палатка и буровая площадка получились. Всё, что снимали внутри — пустота. На одном кадре — вообще белый квадрат. Хотя, заверял, свет был нормальный, фонарей хватало.
Через день, сказал он, к ним приехали какие-то люди — без формы, но с документами. Забрали все фото, записные книжки и даже журнал техники. «Технический сбой», сказали. А потом — сворачивание объекта. Быстро. Без объяснений. Палатку разобрали, дизель увезли, сам бур — распилили. Следы сравняли трактором.
Я тогда переспросил — зачем врать? Он посмотрел в окно, помолчал и сказал: «Я и сам себе не верил. Но я туда лез, я ту решётку трогал. Она не из наших мест».
Вот так и сказал. Без нажима. Просто глянул и больше не возвращался к теме.
Я до сих пор думаю: может, приврал. Может, по пьянке рассказал. Но вот то, как он это говорил — без нажима, без фантазии, — у меня до сих пор в ушах. «Мы туда не пришли. Это оно — к нам вышло».