Уфа: из тьмы истории до Кремля

"Уфимский полуостров”: из рук в руки

Жорж Рошгросс. Гунны грабят римскую виллу. Одно из немногих изображений гуннов в живописи, приближенное к реальности. Общественное достояние

Гуннское нашествие всколыхнуло всю Европу от Атлантики до Урала, от Черного моря до Камы. Сами гунны скорее всего даже и не подозревали о той реакции, которую имел их стремительный набег на Европу среди населения Урало-Поволжского региона, о существовании которого гуннские вожди и не ведали. Многие из племен оказались на совершенно новых территориях и в новых ландашфтно-географических условиях. В Волго-Камье, например, в конце IV в. н. э. появляется совершенно новое население, не имеющее никаких генетических связей с местными волжско-финскими и финно-пермскими племенами. Пришельцы довольно компактно расселились по северной периферии волго-уральской лесостепи между устьем Камы и Самарской Лукой, по правому берегу Средней Волги в пределах современных Татарстана и Ульяновской области и по р. Черемшан (левый приток Волги) на востоке. По могильнику и поселению, открытым и изученным В. Ф. Генингом у с. Именьково в Татарстане, культура данного населения получила название именьковской. Это были оседлые племена, чье хозяйство базировалось на плужном земледелии и пастушеском скотоводстве. Жили они по берегам рек рядом с заливными плодородными поймами. Жилища их представляли собой небольшие квадратные полуземлянки, рассчитанные на одну семью. На поселениях известны остатки железодельного производства, многочисленные изделия из железа, орудия для обработки кожи, дерева и фрагменты глиняной посуды. Среди последней преобладали плоскодонные, грубой лепки горшки, миски, плоские глиняные сковороды и крышки к ним.

Рядом с поселениями находились могильники. Они типологически сильно отличались от могильников местных прикамско-приуральских племен и характеризовались трупосожжением, после которого остатки праха и побывавшие в огне личные вещи ссыпались в небольшую квадратную яму, куда затем ставили глиняный горшок с жидкой пищей и клали кусок мяса, как правило, крупного рогатого скота. Никаких дополнительных сооружений над могилами, видимо, не возводилось, поэтому могильники именьковской культуры в археологии классифицируются как бескурганные или грунтовые.

Этническая принадлежность “именьковцев” долгие годы оставалась предметом оживленных дискуссий среди археологов. В. Ф. Генинг и А. Х. Халиков — первые исследователи памятников именьковской культуры — первоначально считали их тюрками. Казанский археолог П. Н. Старостин, посвятивший этой культуре свои многочисленные работы, более склоняется к версии о финно-угорской этнической принадлежности ее носителей. В последние годы своей жизни А. Х. Халиков выдвинул и отстаивал гипотезу о том, что носители именьковской культуры — восточная ветвь балтских племен, в начале эпохи раннего средневековья заселявших северо-запад Восточной Европы.

В последнее время все большее признание получает точка зрения самарского археолога Г. И. Матвеевой (и разделяющего ее московского археолога В. В. Седова) о том, что памятники именьковской культуры оставлены одной из групп древних славян, переселившихся в Волго-Камье из Среднего Поднепровья, с территории так называемой зарубинецкой археологической культуры.

Именьковские городища-крепости располагались так, что прикрывали территорию именьковской культуры с севера, со стороны прикамских финно-пермяков, и с запада, со стороны поволжских финнов — древних мордвы и марийцев. Именно в этих направлениях следов расширения именьковской (древнеславянской) экспансиции не наблюдается. Зато есть основания полагать, что “именьковцы” пытались продвинуться на восток, на территорию современного Башкортостана, в ближайшие окрестности современной Уфы.

Речь идет о группе небольших поселений, расположенных на невысокой надпойменной террасе левого берега р. Белой между пригородными деревнями Романовка и Миловка. Всего сейчас здесь известно семь поселений, находящихся в нескольких сотнях метров одно от другого (Миловское I и Романовские I-IV). Открыты они были в 1959 г. археологом Г. Н. Матюшиным и в разные годы исследовались К. В. Сальниковым и Г. И. Матвеевой. Последнее по времени визуальное обследование памятников производилось В. В. Овсянниковым в 1991 г.

Керамический материал, собранный на указанных поселениях, интересен тем, что по всем своим морфологическим признакам (форма, размеры, технология изготовления) весьма близок керамике именьковской культуры, что и позволяет предполагать вероятность проникновения отдельных групп именьковского (древнеславянского) населения в окрестности “Уфимского полуострова”.

Как уже отмечалось, одним из главных результатов гуннского вторжения в Восточную Европу было изменение ее этнической карты вследствие перемещения различных племен, оказавшихся на пути у завоевателей. Одни из них, как например “именьковцы”, мигрировали целиком, вместе с женами и детьми, и на новом месте начинали строить свою жизнь по своим традиционным канонам. У других попавших под колесо нашествия и покоренных племен выделялись группы людей, как правило, — мужчин-воинов, не желавших мириться с поражением и уходивших в поисках воли и лучшей доли на новые места*. По отношению к населению новых территорий эти беглецы сами выступали в роли завоевателей. Чаще всего они быстро ассимилировались покоренным населением (основными хранителями культурных и этнических традиций являются все-таки женщины, а их среди “пассионариев” практически не было) и уже через 1-2 поколения исчезали с этнической карты. Но в момент своей миграции они довольно часто весьма существенно влияли на этнокультурную ситуацию завоеванной территории.

* Историк Л. Н. Гумилев называл этих людей пассионариями.

Именно так развивались события в Прикамье и Приуралье в конце IV в. н. э., когда сюда вторглись какие-то группы пришельцев, очевидно бежавшие от гуннов откуда-то из южных областей Восточной Европы. В регионе ими были оставлены курганные могильники, в науке получившие условное название “памятников харинско-тураевского типа” (по могильникам у с. Харино в Пермской области и у с. Тураево в Татарстане, открытым и исследованным в свое время В. Ф. Генингом). На территории современного Башкортостана подобный курганный могильник был открыт и частично исследован Г. Н. Гарустовичем возле с. Старая Мушта в низовьях р. Белой, недалеко от г. Агидель.

Поднимаясь вверх по Каме, пришельцы (а это, судя по составу погребального инвентаря, были мужчины-воины) подобно раскаленному утюгу сквозь снег прошли через территорию расселения носителей мазунинской культуры и раскололи их на две части. Под натиском пришельцев часть “мазунинцев” отошла от Камы на восток в бельско-уфимское междуречье и оформилась здесь в новую археологическую культуру — бахмутинскую (по могильнику у д. Бахмутино, исследованному в 1921 г. уфимскими краеведами М. И. Касьяновым и Смирновым (9 погребений), а в 1927 г. — А. В. Шмидтом (25 погребений), ныне затопленному водами Павловского водохранилища). То есть р. Уфа в ее среднем и нижнем течении была восточной границей бахмутинской культуры, а р. Быстрый Танып (правый приток р. Белой) — западной. Территория современной Уфы являлась, таким образом, южной периферией бахмутинского ареала.

Характерным элементом материальной культуры бахмутинских племен является круглодонная глиняная посуда — горшки, чаши, миски, — с примесью песка в глиняном тесте, украшенная ямочными наколами, расположенными беспорядочно или горизонтальными рядами по всему тулову сосуда, и косыми насечками по венчику. Судя по находкам подобной керамики, на территории “Уфимского полуострова” “бахмутинцы” сооружали свои поселения-городища, по площади значительно превосходившие городища их предшественников — “караабызцев”. Самым крупным и наиболее изученным памятником бахмутинской культуры на территории г. Уфы является городище Уфа II, располагавшееся на пересечении улиц Пушкина и Воровского, на высоком мысу, образованном двумя оврагами. Склоны городища высотой 10-15 м обрывисты, почти отвесны. С северной стороны по оврагу протекает ручей, впадающий в р. Белую. Первыми исследователями памятника были обнаружены остатки вала и рва, что позволило им определить площадь памятника равную 15 га. На соседнем мысу, южнее городища Уфа II, также был обнаружен культурный слой с находками, идентичными находкам на городище Уфа II. Этот мыс у археологов получил название городища Уфа III, однако В. В. Овсянников, изучавший и опубликовавший материалы городища Уфа II, считает, что оно было расположено на двух мысах. К сожалению, в ходе городской застройки южный мыс был полностью срезан (так же, как сейчас полностью срыто и городище Уфа II), так что относительно истинных размеров и конфигурации памятника остается только гадать.

Городище Уфа II стало известно археологам с 1953 г., благодаря изысканиям уфимского краеведа П. Ф. Ищерикова, который в 1957 г. заложил на памятнике несколько шурфов и небольшой раскоп. В шурфах и раскопе исследователем была собрана богатая коллекция керамики, среди которой бахмутинская преобладает, найдены костяные наконечники стрел, накладки на лук, глиняные пряслица, грузила для рыболовных сетей, бронзовые браслеты, стеклянные и янтарные бусины.

Особый интерес представляют найденные на городище несколько раковин “cauri”, использовавшиеся в качестве бусин-амулетов, и хрустальная гемма с изображением крылатого гения, держащего в руках трех переплетающихся между собой змей. Такие геммы широко известны в Парфии — переднеазиатском государстве эпохи эллинизма, где они использовались в качестве печатей. Полученные находки позволили, прежде всего, установить наличие культурных связей обитателей “Уфимского полуострова” с древними цивилизациями евразийского юга, а также датировать памятник I тыс. н. э. Позже, в 1968 г., исследования городища были продолжены М. Х. Садыковой и В. В. Овсянниковым.

Городище многослойное, то есть последовательно и в разное время заселялось различными племенами. Самыми первыми были “бахмутинцы”, которые, надо полагать, и основали это поселение. От них на памятнике осталась довольно богатая коллекция фрагментов глиняных сосудов, украшенных соответствующим образом (круглые либо треугольные ямочные вдавления по всему тулову сосуда иногда в сочетании с насечками по венчику и шейке).

Городище Уфа II для обитавших на территории “Уфимского полуострова” “бахмутинцев”, очевидно, являлось родоплеменным центром. На это указывают его размеры и насыщенность культурными остатками, свидетельствующие о длительном пребывании большого количества людей на данном месте. Вместе с тем, на территории города и в его ближайших окрестностях известны и другие места нахождения бахмутинских поселений: небольшие коллекции бахмутинской керамики происходят с Ручейного I селища, расположенного примерно в 1,5 км к юго-востоку от кинотеатра “Салют” на высокой террасе правого берега р. Белой; с уже упоминавшегося Дудкинского поселения и Уфимского (Чёртова) городища.

На городище Уфа II бахмутинский культурный слой перекрывался следами пожара, по мнению исследователей памятника, уничтожившего все деревянные постройки. Выше следов пожарища залегает тонкий слой суглинка, слабо насыщенного находками. То есть, создается впечатление, что после пожара городище какое-то время оставалось необитаемым, а затем его новые насельники привели территорию в порядок, выровняв и засыпав землей остатки сгоревших построек. Но кто они были, эти новопоселенцы? И почему вообще могло сгореть хорошо укрепленное и обитаемое поселение? Ответ на эти вопросы в прямом и переносном смысле лежит под ногами современных уфимцев...

Еще в XVII в., когда Уфа активно строилась и расширялась, на территории города и его окрестностей во время земляных работ находились и разрушались многочисленные древние захоронения. Первое документированное сообщение о подобной находке датируется 1782 г., когда во время строительства дома уфимского наместника Якоби (ныне ул. Пушкина ниже Советской площади) был срыт курган, в котором среди прочих вещей был найден уздечный набор из золотых бляшек и подвесок. Находка была отправлена в Петербург в дар императрице Екатерине II. Далее ее следы теряются.

В 1827 г. во время прокладки новых улиц в Уфе было срыто много могил и курганов, в которых находились остатки гробов и каменных склепов, а также золотые, серебряные, медные и железные вещи — оружие и принадлежности конской сбруи.

Затем в 1878 г. возле д. Новиковки (тогда — окрестность Уфы, ныне — район Выставочного комплекса и Ботанического сада) случайно было обнаружено погребение, в котором находилась серебряная чаша с изображением птицы, 42 серебряные пластинки, 4 золотые бляшки, 3 золотых медальона, железный меч, костяные пластинки от колчана, золотая цепочка с серебряным наконечником и серебряным крючком. То есть, это было богатое мужское погребение эпохи раннего средневековья. В 1883 г. в том же районе было найдено женское погребение, которое сопровождали две золотые серьги, бронзовое кольцо и янтарные бусы.

В июне 1930 г. во дворе дома № 5 по ул. К. Маркса во время земляных работ было обнаружено женское погребение. Череп костяка был искусственно деформирован. В заполнении могилы было встречено много золы и угля. При погребенной находилась серебряная застежка-фибула, украшенная вставками из красного стекла, серебряная пластинка, сердоликовая бусина, железный нож и фрагменты глиняного сосуда. Позже, в 1953-1955 гг., в этом же районе при строительстве рабочими были обнаружены еще 8 погребений. Все костяки лежали вытянуто на спине, головой на север, в ряде случаев черепа носили следы искусственной деформации. Сопровождающий инвентарь состоит из глиняных сосудов, железных наконечников стрел, пряжек, бусин, серег-подвесок, бронзовых и серебряных бляшек и др.

В 1957-1958 гг. археологической экспедицией Института истории, языка и литературы Башкирского филиала АН СССР под руководством археолога Н. А. Мажитова проводились раскопки большого курганного могильника, расположенного почти в центре д. Ново-Турбаслы, и древнего поселения, расположенного неподалеку. На могильнике были исследованы 29 курганов, а на поселении — 6 жилищ-полуземлянок. И хотя большинство курганов оказались разграбленными еще в древности, выяснилось, что всех погребенных в Ново-Турбаслинском могильнике хоронили по единому обряду: в длинных и глубоких могилах, в позе вытянуто на спине, головой на север или северо-запад. В одном случае встречена искусственная деформация черепа. В изголовье могилы в специальной нише-подбое ставился глиняный сосуд. Почти во всех погребениях встречены кости животного, преимущественно лошади, а в насыпях большинства курганов — следы костров и поминальных тризн.

Территория “Уфимского полуострова” являлась центром расселения “турбаслинцев”. На это указывает наиболее плотная концентрация здесь памятников турбаслинской культуры: именно к этой культуре относится большинство Уфимских погребений; большая коллекция турбаслинской керамики собрана в верхних слоях городища Уфа II; в 1970 г. во время земляных работ по ул. Тукаева был найден меч в ножнах, украшенных золотыми накладками, детали конской сбруи и поясного набора, происходившие из разрушенного погребения; в 1987 г. остатки уникального турбаслинского погребения были найдены на ул. Егора Сазонова. На последних двух находках, вследствие их уникальности, хотелось бы остановиться подробнее.

Меч и сопутствующие ему предметы были найдены на глубине 1 м от современной поверхности. Клинок длиной 80 см и шириной у рукояти 4,5 см был помещен в деревянные ножны, с лицевой стороны покрытые золотой фольгой, с обратной — серебряной. Фольга покрыта тисненым орнаментом из мелких кружочков и треугольников, ножны завершаются наконечником, украшенным рельефными линиями и стеклянными вставками. К ножнам наконечник крепился с помощью бронзовых шпеньков.

Здесь же находился железный нож в деревянных ножнах, железные двусоставные удила с бронзовыми псалиями в виде рельефных стержней, бронзовая и железная овальные пряжки с выступающими и слегка загнутыми языками, три бронзовые подвески-колокольчики в виде четырехгранных пирамидок. Но особенно интересны три круглые бляхи диаметром 6 см. Бляхи обтянуты золотой фольгой и в центре имеют изображение человеческого лица, обрамленного двумя выпуклыми рубчатыми линиями и кружочками между ними. Кружочки — гнезда для цветных стеклянных вставок. Человеческие личины имеют явно выраженные монголоидные черты. Вместе с бляхами находилась накладка-лунница также из золотой фольги, имеющая на лицевой стороне три круглых гнезда для стеклянных вставок.

Кроме перечисленных вещей найдены фрагменты бляшек, обкладок, наконечников ремней, украшенных штампованным орнаментом и стеклянными вставками, и большой глиняный кувшин яйцевидной формы с дугообразной ручкой и носиком-сливом.

На улице Егора Сазонова при выемке грунта под котлован фундамента строящейся гостиницы было разрушено погребение эпохи раннего средневековья. При осмотре места было выявлено изголовье могильной ямы, ориентированной по линии северо-запад — юго-восток. От человеческого костяка сохранились только части черепа, судя по которым, погребенный лежал на глубине 2 м от современной поверхности головой на северо-запад. Возле головы стоял круглодонный сосуд турбаслинского типа и лежала кость бараньей ноги. В осыпи котлована возле могильной ямы найдено железное шило и поясная пряжка. В этом же месте играющие в котловане дети нашли круглую бронзовую бляшку, представляющую собой уникальное произведение позднеантичного декоративно-прикладного искусства.

Бляшка диаметром 3,5 см представляет собой бронзовый диск, натянутый на железную основу. На лицевой стороне бляшки изображены фигуры людей в виде выпуклого барельефа методом штамповки по матрице или чеканки с последующей правкой элементов с лицевой стороны. Изображение дополнено множеством деталей, проработка которых сделана тщательно и профессионально.

В центре композиции — фигуры двух воинов в полном вооружении. Правый воин изображен в расслабленной позе, опирающимся правой рукой на стоящий щит. В полусогнутой левой руке он держит обнаженный меч, концом опущенный к ноге. Голова воина склонена и слегка повернута вправо. Глаза выполнены в виде двух ямок, на лице выделены прямые усы, концы которых опущены. Подбородок несколько заострен, видимо, воин изображен бритым. Усы придают воину возмужалый вид, во всяком случае, он выглядит старше своего товарища. Бедра и руки от плеч изображены обнаженными.

На голове воина — полукруглый шлем с защитным бортиком в лобовой части и закрывающим шею назатыльником. Шлем венчает плюмаж в виде закрепленных вертикально крупных  перьев, концы которых свисают в разные стороны. Тело защищено пластинчатым панцирем-лориком, закрывающим грудь и доходящим до начала бедер. Нижний край панциря обшит удлиненными прямоугольными пластинками (а возможно, это не оконечность доспеха, а выступающий край туники, надетой под панцирь). Панцирь напоминает длинную рубаху-безрукавку, он заканчивается на плечах, и из-под его края выглядывает короткий рукав туники, украшенный линиями и полосой треугольников. На правом плече выделен наплечник в виде металлической полосы, огибающей плечо. Наплечник украшен орнаментом из поперечных насечек, обрамленных рамкой в виде продольных линий. На шее, верхней части груди и частично на плечах поверх панциря надет большой воротник, края которого выполнены в форме крупных зубцов. На ногах — поножи, на поясе — наборный ремень, украшенный прямоугольными накладками. От правого плеча к левому бедру протянута портупея ножен меча.

Возле правой ноги стоит круглый выпуклый щит, украшенный растительными завитками и кружочками-перлами. Меч, зажатый в левой руке воина, прямой двулезвийный с прямым перекрестием и шаровидным навершием. По центру клинка проходит желобок или ребро. Такой меч предназначался не только для рубки, но им можно было наносить и колющие удары.

Левый воин стоит в напряженной позе. В левой, слегка согнутой, руке он сжимает древко короткого копья, опущенного наконечником к ногам. Правая рука не видна, ее полностью скрывает шлем, который воин держит, прижав к плечу. Лицо молодого человека, без усов и бороды, изображено строго в фас. Голова не покрыта, волосы длинные и пышные. Шея, руки и ноги обнажены.

Полукруглый шлем украшен гребнем-кристой из перьев. На лобовой части — защитный выступ. Сбоку шлем имеет полукруглую прорезь для ушей, на затылочной части — козырек-назатыльник. Голени защищены поножами-кнемидами (греч.) с приостренной верхней частью, кнемиды орнаментированы, но разобрать орнамент не удается. Ясно видно лишь полосы-закраины вдоль краев.

На теле воина — панцирь-лорик в виде двустворчатой кирасы, скрепленной ремнями. На груди — какой-то орнамент. Воин опоясан широким ремнем, украшенным накладками. Плечи воина прикрывают наплечники в виде металлических пластин, украшенных квадратиками; наплечники крепились с помощью ремешков, связанных концами в узел на уровне живота. Лорик одет поверх короткой туники, подол которой изображен в виде складок ниже панциря. Воин вооружен мечом и коротким метательным копьем-дротиком (пилум). Меч подвешен к поясу слева, он имел обоюдоострое лезвие, прямое перекрестие и прямую рукоять.

Воины стоят на брусчатой мостовой на фоне здания с шестью оконными проемами. Здание кирпичное, оконные проемы имеют типично римские (или ранневизантийские) арочные своды полуциркульных очертаний. Края сводов подчеркнуты полуциркульной рамой из двух полос, обрамляющих края арок.

Воины стоят как бы не возле здания, а на фоне его. Это впечатление усиливается еще и особым способом изображения брусчатки мостовой: мостовая как будто уходит вдаль, а боковое размещение рядов плиток расширяет и удаляет видимое пространство.

В позе воинов чувствуется легкий полуоборот тело друг к другу, что усиливает единство сюжета, взаимодействие, а не механическое статичное размещение фигур. Таким образом, мастер блестяще сумел в техническом исполнении воплотить свои художественные замыслы. Вне всякого сомнения, перед нами уникальное произведение реалистического искусства. Ювелирная работа с таким малопластичным материалом, каким является бронза, вызывает удивление и восхищение.

Весь набор вооружения позволяет говорить о том, что на бляшке изображены римские или ранневизантийские (ромейские) воины. Причем, не простые воины, а, как минимум, военачальники.

Кого конкретно изобразил мастер на бляшке, можно только гадать. Сюжет лишен какой-либо религиозной символики, которая становится характерной после V в. н. э. Думается, два военачальника вместе изображены не случайно, возможно, это два августа-соправителя IV-V вв. н. э.

Весь комплекс Уфимских погребений свидетельствует о том, что южную часть “Уфимского полуострова” облюбовала для своих некрополей какая-то наиболее богатая и, безусловно, знатная родовая группа “турбаслинцев”, обитавшая, надо полагать, на городище Уфа II. Но на территории современной Уфы известен еще один курганный могильник, являющийся сейчас самым крупным из всех известных могильников этой культуры. Речь идет о так называемых Дежневских (или Уфимских) курганах, обнаруженных в 1959 г. Н. А. Мажитовым на территории лесопарка Орджоникидзевского района возле переезда через линию железной дороги. Могильник располагается по обе стороны железнодорожного полотна и точные его размеры до конца не известны: первые исследователи Дежневского могильника — А. Х. Пшеничнюк и С. М. Васюткин — в своих публикациях утверждают, что могильник содержал более 100 курганных насыпей.

Дежневские курганы поросли лесом, поэтому их истинные размеры установить очень трудно. С известной долей условности исследователи определяют их диаметр 8-10 м и высоту в 40-60 см. Абсолютное большинство курганов содержали по одному погребению, некоторые — по два. Практически все погребения были ограблены в древности, однако на нескольких десятках погребений удается проследить такие типично турбаслинские детали обряда, как северо-западная ориентировка погребенных, наличие ступенек-приступок вдоль длинных стенок могилы, короткую нишу-подбой в изголовье, в которую ставились глиняные сосуды и клался кусок конины.

Аналогии вещам, найденным в турбаслинских погребениях, широко известны в памятниках Крыма, Северного Кавказа и Нижнего Поволжья, датированных концом IV — нач. VII вв. н. э. Это как раз и было время прихода и расселения “турбаслинцев” на территории современного Башкортостана. Этническая принадлежность этих племен — предмет давних споров среди исследователей археологии Южного Урала. Как уже было сказано, Н. А. Мажитов, первооткрыватель турбаслинской культуры, первоначально связывал ее носителей с аланами. Позже он пересмотрел свою точку зрения и в последующих своих работах доказывал (и доказывает) тюркскую (древнебашкирскую) принадлежность “турбаслинцев”. Г. И. Матвеева и С. М. Васюткин, касаясь проблем происхождения и этнической принадлежности носителей турбаслинской культуры, видят в них потомков поздних сарматов Урало-Поволжского региона. В. Ф. Генинг вообще подвергал сомнению целесообразность выделения турбаслинской культуры как этноисторического явления, а памятники турбаслинского типа связывал с приходом в Приуралье части западносибирских угров, испытавших на себе мощное этнокультурное воздействие древних тюрков. Наконец, в последние годы увидела свет серия работ уфимского археолога Ф. А. Сунгатова, в которых автор пытается разобраться в проблеме этнокультурной принадлежности “турбаслинцев”, привлекая для этого весь имеющийся на сегодняшний день комплекс источников, включая и антропологические данные. По мнению исследователя, генетические корни носителей турбаслинской культуры следует искать в сармато-аланской этнической среде Северного Причерноморья и Нижнего Дона, где обнаруживаются вполне определенные параллели и турбаслинскому погребальному обряду, и их антропологическому облику (включая и обычай искусственной деформации черепов).

Турбаслинская культура в Приуралье появилась как вполне сложившаяся оседлая культура, носители которой занимались земледелием и пастушеским скотоводством. То есть, это было, скорее всего, переселение какого-то племени, этнически связанного с южным алано-болгарским миром. Первоначально, по-видимому, переселенцы могли и враждовать с местным бахмутинским населением (следы пожара на городище Уфа II), но не исключено, что затем обе группы населения как-то “притерлись” друг к другу и установили между собой культурные, а может быть, и этнические связи.

Наиболее вероятной причиной исчезновения турбаслинской культуры явилась новая волна мигрантов, теперь уже с востока из-за Уральских гор. Одним из первых археологических памятников этих пришельцев, исследованных в Приуралье, является уже упоминавшееся Кушнаренковское поселение. Там во время раскопок В. Ф. Генинга была собрана коллекция керамики, не имеющая аналогов в культуре предшествующего, прежде всего — бахмутинского, населения лесного и лесостепного Приуралья. Это — тонкостенные круглодонные горшки и кувшины шаровидной или яйцевидной формы, вылепленные из глины с примесью мелкого песка и украшенные тонким и сложным орнаментом в виде горизонтальных линий, сеточки, “елочки”, полулунных или треугольных отпечатков.

По названию первого изученного памятника археологическая культура этого населения условно была названа “кушнаренковской”.

В последующие годы на территории Башкортостана и соседних районов Татарстана и Удмуртии были выявлены и исследованы другие памятники кушнаренковской культуры — поселения и курганные могильники. Последние представляют особый интерес, поскольку позволяют наглядно представить не только богатство и разнообразие материальной культуры нового населения, но и его религиозные, духовные и эстетические традиции и даже внешний облик.

Признаки кушнаренковского погребального обряда имеют полные аналогии в обряде древнеугорских археологических культур Зауралья и Западной Сибири — молчановской, потчевашской, логиновской. По мнению большинства исследователей, эти культуры являются наследием предков современных угорских народов, прежде всего — хантов и манси.

Вопрос о причинах угорской миграции в Приуралье остается пока открытым. Возможно, на то были какие-то естественные причины типа кратковременного ухудшения климатических условий в Зауралье или переизбытка населения, а возможно, как считает знаток западносибирских древностей московский археолог В. А. Могильников, причиной переселения западносибирского лесостепного (“кушнаренковского”) населения в Приуралье явились набеги воинских отрядов I Тюркского каганата, в 70-е годы VI века доходивших до Северного Кавказа и Крыма.

На территории “Уфимского полуострова” следы пребывания “кушнаренковцев” зафиксированы в трех местах: на городище Уфа II, в верхних слоях которого собрана небольшая коллекция кушнаренковской керамики; на Ново-Турбаслинском поселении, где также присутствует керамика кушнаренковского типа и на Ново-Турбаслинском могильнике, где Н. А. Мажитовым раскопан один курган, содержащий погребение с кушнаренковским сосудом и характерными для “кушнаренковцев” поясными пряжками с “геральдическими” щитками.

Судя по географии памятников кушнаренковской культуры в Приуралье, “Уфимский полуостров” был восточной периферией расселения “кушнаренковцев”, поскольку основные и наиболее выразительные кушнаренковские поселения и могильники локализуются в нижнем течении р. Белой и в Прикамье. То есть, создается впечатление, что угры-“кушнаренковцы”, пройдя (или обойдя) горы Южного Урала по долине р. Белой, доходят до Камы, где натыкаются на компактную, хорошо защищенную и плотно заселенную территорию именьковских племен. И если на территории современного Башкортостана им удалось сыграть роль своеобразного этнокультурного нивелира, вытеснив оттуда “бахмутинцев” и немногочисленных в общем-то “турбаслинцев”, то в Прикамье уже в середине VIII в. “кушнаренковцы” испытали одновременный мощный нажим со стороны двух разноэтничных и одинаково им чуждых этнокультурных массивов: тюркоязычных болгар, пришедших в Волго-Камье с юга, и лесных финно-пермских племен Верхнего и Среднего Прикамья — носителей ломоватовской археологической культуры. В результате встречи и этнокультурного симбиоза двух этих массивов в низовьях Камы складывается первое в Волго-Камском регионе раннефеодальное государство — Волжская Болгария. Это государство стало непреодолимым барьером на пути движения зауральских угров на запад. Поэтому следующая миграционная волна зауральско-западносибирских угров, пришедшая в Приуралье в середине — второй половине VIII в., в основном вынуждена была осваивать центральные и восточные районы современного Башкортостана, включая и окрестности “Уфимского полуострова”.

Материальная культура новых мигрантов отличалась от культуры “кушнаренковцев”, поскольку это была уже другая эпоха в истории евразийских племен, облик которой во многом определялся эстетическими традициями, исходящими из древнетюркской этнической среды. Но в главном, в погребальном обряде, “кушнаренковцы” и сменившие их племена сохраняли тесное единство, свидетельствующее об их этногенетическом родстве. По городищу, исследованному Г. И. Матвеевой в 1966-1969 гг. у с. Караякупово в Чишминском районе Башкортостана, новая приуральская культура получила название “караякуповской”. Характерным признаком этой культуры являются круглодонные лепные сосуды низких пропорций, зачастую с приплюснутым реповидным туловом, украшенные по венчику глубокими косыми насечками, а по горловине — пояском круглых ямок, насечками в виде горизонтальной “елочки” и выпуклинами-“жемчужинами”.

К западу от с. Таптыково Уфимского района находится один из наиболее выразительных и наиболее изученных памятников караякуповской культуры — Таптыковское городище, где собрана богатая коллекция караякуповской керамики, костяные наконечники стрел и накладка на лук, глиняные пряслица, шлаки и огромное количество костей диких и домашних животных. Здесь же были исследованы остатки двух очагов-кострищ и двенадцати хозяйственного назначения.

Расселившиеся в приуральской лесостепи караякуповские (угорские) племена были вынуждены остановиться в центральных районах современного Башкортостана, поскольку дальнейший путь в Прикамье им был перекрыт ранними болгарами, активно осваивавшими эту территорию, начиная с середины VIII в. Поэтому ареал памятников караякуповской культуры — бассейн нижнего течения р. Демы, по берегам которой расположена цепь караякуповских городищ, предгорья Южного Урала и горные долины северо-восточных районов современного Башкортостана, где сосредоточены наиболее крупные и выразительные могильники этой культуры. Территория “Уфимского полуострова” для “караякуповцев” являлась, таким образом, периферией. А в IX в. н. э. начинается военно-политическая экспансия Хакасского каганата на запад, в степные и лесостепные районы юга Западной Сибири. О том, что хакасские военные отряды доходили до степного Зауралья, свидетельствуют находки челябинских археологов на юге Челябинской области погребений так называемой “тюхтятской археологической культуры”, оставленной древними хакасами. Вероятно, они и послужили причиной массовой подвижки угров-“караякуповцев” на запад, на Южный Урал и в Приуралье. Но западнее идти было некуда, поскольку на пути стояла молодая и воинственная Волжская Болгария. Характерно, что, судя по археологическому материалу, между “караякуповцами” и ранними болгарами практически не прослеживаются культурные контакты, тогда как с финно-пермскими племенами лесного Прикамья (носителями ломоватовской культуры) приуральские угры установили не только культурный обмен, но и тесные этнические связи. Более того, вполне вероятно, что для прикамских финно-пермяков угры-“караякуповцы” выступали в качестве звена, связывающего Прикамье с культурными центрами Средней Азии и Ближнего Востока. Одним из наиболее характерных и выразительных элементов материальной культуры “караякуповских” племен являются поясные наборы “тюркского” типа, состоящие из пряжек, серебряных накладок прямоугольной, полуовальной или сердцевидной формы и наконечников ремней, наборная конская сбруя и художественные серебряные сосуды с сюжетами из иранской мифологии. Все эти изделия — продукция ремесленных мастерских средневекового Согда — государства, в VIII-IX вв. существовавшего в Мавераннахре (междуречье Сырдарьи и Амударьи).

На территории караякуповской культуры известны три местонахождения образцов иранского художественного металла: Стерлитамакский (Левашовский) могильник, Аврюзтамакский клад в верховьях р. Демы и Уфимский клад, обнаруженный осенью 1941 г. на пересечении ул. Пушкина и Советской. Уфимский клад состоит из трех предметов — двух серебряных чаш и медного сосуда с крышкой. На одной чаше диаметром 12,6 см и высотой 4 см на внешней ее стороне техникой рельефной чеканки и гравировки изображен орел с распростертыми крыльями, держащий в когтях джейрана. По внешнему краю чаши пущен четкий рельефный поясок в виде так называемой “жемчужной нити” и выходящих из-под нее рельефных трубчатых фестонов. Сами фигуры композиции несут на себе следы черни, а гладкий фон — позолочен. Внутренняя поверхность чаши покрыта мелкими круглыми шишечками.

Вторая чаша диаметром 20 см и высотой 4,6 см, напротив, украшена изнутри. Ее внутренняя поверхность заполнена многофигурной композицией, также выполненной в технике чеканки и гравировки и представляющей собой сцену охоты сасанидского царя на диких коз. Царь скачет верхом на коне, обернувшись назад, и из лука поражает разбегающихся коз (двух козлов и двух коз). Среди коз носится охотничья собака в ошейнике с поводком. Над головой царя, чуть правее его — полумесяц и 6-лучевая звезда. На царе надета типично сасанидская корона со ступенчатыми зубцами, полусферическим верхом, увенчанным полумесяцем, и двумя развевающимися лентами. Лицо царя несет, по-видимому, портретные черты: широкие выдающиеся скулы, большой прямой нос и толстые губы. В правое ухо вдета серьга в виде кольца с грушевидной привеской. Очень четко переданы детали царского костюма: гривна на шее, царское нагрудное украшение “апезак” с медальоном в виде круглой золоченой бляшки, украшенный вышивкой кафтан с длинными узкими рукавами, расширяющиеся книзу шаровары и мягкие сапоги на застежках. К поясу подвешен длинный прямой меч в ножнах, украшенных массивным наконечником. Богатым, поистине царским, показано и убранство коня: наголовный султан в виде полумесяца, нагрудный и подхвостный ремни с подвешенными к ним бляхами-фаларами, позолоченный чепрак.

Третий предмет — верхняя часть тулова сосуда с прикрепленной на петле крышечкой. Диаметр сосуда 6 см, высота 4,6 см, тонкие стенки сосуда снаружи были позолочены и покрыты выпуклыми чешуйками с гравировкой, изобра­жающими перышки птицы.

Уфимский, Аврюзтамакский клады, находки согдийских сосудов в Стерлитамакском могильнике обозначают маршрут Степного торгового пути, сложившегося, как считают современные исследователи, в VIII в. вследствие разгрома Хазарии арабами в 735—736 гг. и переселения части болгар с Дона и Северного Кавказа в Волго-Камье, как альтернатива перекрытому ранними волжскими болгарами Волжского торгового пути. Территория “Уфимского полуострова”, по-видимому, являлась одним из звеньев Степного торгового пути, контролировавшегося приуральскими уграми-“караякуповцами” (древними мадьярами) и связывавшего население лесно­го Прикамья с городами Средней Азии.

Изменение военно-политической обстановки в степях Евразии в середине — второй половине IX в. поставило приуральских угров-“караякуповцев” в до­вольно сложное положение: с востока надвигаются тюркские (хакасские) пле­мена, путь на запад перекрыт Волжской Болгарией. Ситуация — “между моло­том и наковальней”. Выход из нее мог быть только один — попытаться найти “новую родину” где-то в других краях. Что и было сделано, и в конце IX в. угорская ойкумена в лесостепном Приуралье резко сокращается. Хотя и не ис­чезает полностью: на освободившуюся территорию в Х в. приходят новые угорские группы, оставившие на территории современного Башкортостана па­мятники так называемого “чияликского типа”.

Именно с ними-то, надо полагать, и пришлось столкнуться древним баш­кирским племенам, в начале XI вв. отступившим из приуральской степи под натиском кыпчаков-половцев. По мнению Р. Г. Кузеева, расселились башкиры в основном по территории Бугульминско-Белебеевской возвышенности, т.е. в центральных, западных и юго-западных районах современного Башкортостана. Правда, эта точка зрения ученого нуждается в дополнительной аргументации, поскольку она пока не подкреплена соответствующими археологическими ма­териалами. Да и сами природно-климатические условия Бугульминской воз­вышенности не способствуют ведению кочевого хозяйства: сильно изрезанный рельеф, отсутствие крупных водных источников, толстый и долго лежащий снежный покров и, наконец, леса, еще в середине XIX в. сплошным массивом покрывавшие бассейн Ика и Сюни, от нынешних Белебея и Давлеканово до ни­зовьев Белой. Последние факты представляются весьма важными в плане объ­яснения тех этнокультурных трансформаций, которые постигли башкир после их переселения в лесостепное Приуралье.

В процессе адаптации к новым ландшафтным условиям башкиры перени­мали от своих ближайших соседей — приуральских угров традиционные для на­селения уральской лесостепи хозяйственно-культурные черты: навыки лесной охоты с помощью луков, склеенных из разных пород дерева, самострелов и ловушек-черканов, гоньбу за зверем на лыжах-голицах, речное и озерное рыбо­ловство с острогой и лучением, долбленые лодки — “кэмэ”, конические шалаши-чумы и др. Все эти элементы культуры, воспринятые, как считают этнографы В. И. Васильев и С. Н. Шитова, на самых ранних этапах башкиро-угорского этно­культурного взаимодействия, к XVI-XVII вв. становятся уже органичными чертами образа жизни и быта южно-уральских башкир. Более того, как показы­вает в своих этноисторических изысканиях Р. Г. Кузеев, западные башкирские роды и племена, такие как еней, гайна (тархан), буляр, танып, юрми, формиро­вались при непосредственном участии болгаро-мадьярских (вероятнее всего — просто угорских) этнических групп, на рубеже 1-11 тысячелетий н. э. живших в низовьях р. Белой и вдоль восточных границ Волжской Болгарии. Очевидно, именно эти племена, объединенные общим этнонимом “бачжигит”, поздней осенью 1223 г. вместе с болгарами отбили первый натиск туменов великого монгольского полководца Субедэя-баатура, посланного Чингиз-ханом “в поход на север с повелением дойти до одиннадцати стран и народов, как то: Канглин (канглы), Бачжигит (башкиры), Оросут (русские), Мачжарат (мадьяры-венгры), Асут, Сасут (осетины), Серкесут (ясы-черкесы), Кешмир, Лалат (северокавказ­ские аланы), перейти через многоводные реки Идил (Волга), Аях (Даих, Яик), а также дойти до самого города Киваман-кермен (Киев)” (так повествует об этом “Юань чао би ши” или “Тайная история монголов”, написанная в 1240 г.).

Однако после почти 14-летнего сопротивления башкиры были покорены монголами, и территория современного Башкортостана вошла в состав нового государства — Улуса Бату, позже получившего название “Золотой Орды”. Гра­ницы этого государства простирались от низовьев Дуная до Алтая и оз. Балхаш. Еще при жизни ее основателя территория “Золотой Орды” была поделена на двенадцать более мелких улусов, среди которых центральным и едва ли не са­мым крупным являлся личный улус хана Бату, куда входило все левобережье Средней и Нижней Волги, территория Волжской Болгарии и районы современ­ного Башкортостана, расположенные к югу от р. Белой. Управлялись улусы на­значаемыми ханом наместниками-улусбеками, в чьих руках находилась вся полнота военно-административной власти, а территория улуса в свою очередь делилась на более мелкие “области” во главе с эмирами или биями. История не сохранила нам имен улусбеков, в чьем ведении находилась Волжская Болгария и земли башкирских племен. Правда, благодаря башкирским историческим преданиям и родовым шежере, мы знаем имена некоторых башкирских биев — юрматынского Тухал Шагали и усерганского Муйтэна. И те, и другие, по дан­ным Р. Г. Кузеева, обитали в основном в западных и юго-западных районах со­временного Башкортостана, тогда как территория “Уфимского полуострова” и его ближайшие окрестности в XIV-XV вв. были заняты башкирами племени мин, переселившимися сюда из Камско-Бельско-Икского междуречья.

Строительство Уфимского кремля

Столетие, последовавшее за распадом Золотой Орды и предшествовавшее добровольному вхождению башкир в состав Русского государства — воистину “темный век” в истории народов Южного Урала и Приуралья. По этому перио­ду историки практически не имеют ни документальных (письменных), ни ве­щественных (археологических) материалов. Отсутствие письменных источни­ков объясняется хотя и исторически сложными, но очевидными обстоятельст­вами: государства, в состав которых попала территория современного Башкор­тостана и племена, ее населявшие, по своей структуре и характеру представля­ли собой достаточно рыхлые этнополитические образования с весьма аморф­ными границами, в пределах которых территория современного Башкортостана всегда являлась периферией, объектом поборов и источников ясака. Поэтому в архивах, даже если такие были в средневековой Казани или Искере — столице Сибирского ханства, мы едва ли нашли сколько-нибудь подробные сведения о народах и племенах нашего региона, разве только что о размерах налагаемого на них ясака.

Что касается археологических материалов по XV-XVI векам, то в их накоп­лении есть свои сложности, как объективные, так и субъективные. К первым относится и внедрение ислама в башкирскую среду, а соответственно искоре­нение язычества в погребальном обряде и нивелировка каких-либо археологи­ческих признаков, указывающих на социальную или этническую принадлеж­ность погребенного. Поэтому раскопки средневековых некрополей с точки зрения этнокультурной истории неперспективны. А раскопки поселений и крепостей того времени столь же малоперспективны, поскольку на их месте и по сей день стоят деревни и города, своей многовековой жизнью уничтожив­шие последние остатки седой древности. Ситуация с Уфимским кремлем — на­глядный тому пример.

Ногайцы, или ногаи — кыпчакские племена, составлявшие основное населе­ние Золотой Орды. В 60-е годы XIII в. основная масса кыпчаков, кочевавших западнее нашего региона, стягивается под знамена темника Ногая, который вскоре становится фактически независимым ханом и до своей гибели в 1300 г проводит самостоятельную политику.

Кочуя между Каспием и Уральскими горами, ногайские ханы, как считают многие историки, городов в своих землях вообще не имели (единственный го­род в пределах ногайских кочевий, зафиксированный европейскими путешест­венниками XVI в. — Сарайчик, в котором, по словам англичанина Дженкинсона, было только два каменных здания — мечеть и тюрьма). На территории же современного Башкортостана ногайские мурзы имели свои ставки. В частности, башкирские предания и легенды одну такую ставку помещают в пределах современного г. Уфы (Уфимское, или Чертово, городище на территории сана­тория “Зеленая роща”). Другие подобные же укрепленные ставки, очевидно, находились на городище Кара-Абыз под г. Благовещенском и Чертовом горо­дище под Бирском. При раскопках Кара-Абызского городища, в частности, были найдены явно поздние вещи, и даже московская монета XVI века. Это бы­ли небольшие укрепления, где, надо полагать, собирался ясак перед его увозом в ханскую ставку. Стационарных жилищ там не было, а население такой ставки составлял, скорее всего, временный гарнизон.

Ногайские ханы и мурзы, находясь в беспрестанных междоусобицах, в своих улусах не чувствовали себя достаточно прочно, а потому откровенно разоряли и грабили подвластных им башкир. Дошедшие до наших дней, благодаря запи­сям П. И. Рычкова, отрывки из башкирской исторической хроники, рассказан­ной старшиной Кыдрасом Муллакаевым, повествуют о жестоких притеснени­ях, испытываемых башкирами от ногайских властителей, в частности — от хана Акназара, который “всячески их изнурял и в бессилие приводил; ибо на три двора по одному токмо котлу иметь допущал и как скот и пожитки, так и детей их к себе отбирал, и землями владел, також и через реку Белую переходить не допущал, а кои звероловством промышляли, принуждены были платить ему за то ясак с каждого человека по лисице, по бобру и по кунице”.

Не лучшим было и положение башкир, находившихся под властью Казан­ского ханства. Кроме разнообразных и многочисленных видов ясака, который жителям “Беловолжской земли” приходилось регулярно вносить в казну татар­ского хана, им довелось еще и участвовать в войнах между Казанью и Моск­вой, со второй половины XV века ставших довольно частыми. В 1469 г., напри­мер, как сообщает русская летопись, казанский хан Ибрагим для отражения первого русского похода на Казань мобилизует подвластных ему прикамских финно-пермяков и башкир (“царь казанский Обреим со многими силами и с ордами совокупился, со Сыплинскою и с Костяцкою и з Беловолжскую”). И хо­тя русский натиск с запада казанцам удалось отбить, но устюжская рать воевод Андрея Меньшого и Семена Сабурова, спустившись по Вятке, “повоевала” ка­занские владения на Каме и “белой Воложке”. И это был не первый набег рус­ских войск на восточные окраины Казанского ханства. “Патриаршая или Никоновская летопись” под 1468 г. также сообщает о походе устюжской рати под командованием воеводы И. И. Глухого на Каму и “Белую Воложку”, который был предпринят в качестве реванша за казанский набег на крепость Кичменгу на р. Юг.

Таким образом, еще задолго до взятия Казани войсками Ивана Грозного за­падные башкиры имели возможность убедиться в растущей военной мощи Мо­сковского государства, что, надо полагать, не могло не отразиться надлежащим образом на умонастроениях башкирских биев и родовых старшин. Во всяком случае, ни в башкирских шежере, ни в русских летописях середины XVI в. нет ни малейшего указания на участие башкир в обороне Казани осенью 1552 г. Более того, те же шежере сообщают о том, что даже мобилизованные для за­щиты ханской столицы башкирские воины отказались сражаться против рус­ских и вернулись на родину, а кара-табынский бий Исян вообще поднял своих батыров на восстание против казанского наместника Чуртмак-хана, который собирался вести башкир под Казань.

Башкиры были в числе первых, кто положительно откликнулся на жалован­ные грамоты, посланные Иваном IV сразу же после взятия Казани ко всем ка­занским “черным людем ясачным.. .чтобы шли к государю, а их государь по­жалует, а они бы ясаки платили, якоже и прежним Казанским царям”, и уже осенью 1554 г., как считают многие современные историки, западные башкир­ские племена по своему желанию, добровольно приняли подданство Русского государства. Поэтому, когда на территории Казанского ханства вспыхнуло большое антирусское восстание, вскоре превратившееся в войну за освобожде­ние Казани (1553-1557 гг.), башкиры участия в нем также не приняли. Соответ­ственно, и карательный 30-тысячный корпус воеводы Ивана Шереметьева (в рядах которого находился и знаменитый князь Андрей Курбский), пройдя бук­вально огнем и мечом по территории ханства, остановился на Каме и в пределы башкирских кочевий уже не пошел.

При оформлении принятия башкирами русского подданства с обеих сторон выдвигались определенные условия. Башкиры обязались платить ясак пушни­ной и медом (“чем богата башкирская земля”), а также выделять воинов для царской службы, московский же царь признавал вотчинное право башкир на занимаемые ими земли, в том числе и те, которые были захвачены у башкир та­тарскими и ногайскими феодалами. Башкирские послы просили, чтобы все эти условия были закреплены царской грамотой и чтобы грамоты были жалованы не вообще башкирам, а каждому роду или племени в отдельности.

Сравнительно мягкие условия, на которых западные башкиры вошли в со­став Московского государства, побудили к такому же решительному шагу со­седствующих с ними башкир племени Мин, занимавших обширную террито­рию по долине р. Демы, включая и границы современного г. Уфы. Во время по­корения русскими Казани башкиры-минцы подчинялись ногайскому хану Турэ Баба Туклясу, ставка которого находилась на территории нынешней Уфы, и двум ногайским мурзам Аксак-Килимбету и Кара-Килимбету, кочевавшим по рекам Деме и Уршаку. Услышав о падении Казани и “убоялся” натиска рус­ских, Турэ-хан откочевал дальше на восток, в окрестности современного г. Стерлитамака. Там, возле горы Тура-Тау, как гласит предание, он построил себе ставку, укрепленную земляными валами. Остатки этой ставки в 80-е годы XIX века наблюдал и обследовал уфимский краевед Р. Г. Игнатьев. Новые тре­вожные слухи об успехах русского оружия заставили Турэ-хана бросить и эти места и уйти совсем далеко на юг, на Кубань и Северный Кавказ.

Откочевка ногайцев из Башкирии не была мирной. Мурзы пытались силой увести с собой подвластных им башкир. На этой почве среди минских башкир вспыхнуло антиногайское восстание под предводительством Канзафар-бия. И хотя часть башкир, поддавшись уговорам ногайских мурз, ушла вместе с ними на Кубань, но в массе своей минцы все-таки приняли сторону Канзафара и не покинули родных мест. Зимой 1554-1555 гг. посольство знатных минцев во главе с Канзафар-бием и родовыми старейшинами Чублеком, Урманом и Туманом (или Тенекеем) на лыжах прибыло в Казань, где было принято русским правительством “очень милостиво”.

Вслед за минцами, примерно в то же время, подданными московского царя становятся восточные соседи минцев — башкиры племени Юрматы. Юрматынцы занимали в то время значительную территорию в центре современного Башкортостана, кочуя по обоим берегам среднего течения р. Белой и ее прито­кам — Куганаку, Ашкадару, Зилиму, Селеуку, Тибрюку и Тору. Юрматынские кочевья входили в улус ногайского мурзы Ядкара, который, уходя из Башки­рии, также стремился увести с собой как можно больше подвластных ему баш­кир. Однако этому воспротивились племенной вождь юрматынцев Бурнак-бий и его сын Татигас-бий. После ухода ногайцев и присоединившихся к ним наи­более зажиточных башкир Татигас-бий вместе с представителями трех юрма-тынских родов Азнаем, Ильчектимером и Кармышем, как гласит шежере, “хо­дили в Казань, где преклонили головы белому царю”.

Движение за принятие русского подданства, начавшееся среди западных башкир, через минцев и юрматынцев вскоре докатилось и до других племен южной и юго-восточной Башкирии — Бурзян, Кыпсак, Тамьян и Усерган, чьи кочевья простирались на обширной территории Южного Урала и Зауралья, включая и бассейн среднего течения р. Урал до его западной излучины. Нака­нуне принятия русского подданства эти племена составляли улусы ногайского мурзы Бусая и его бия Ак-Тулуша, в памяти башкир оставшихся как жестокие притеснители подвластных им башкирских племен. Поэтому, когда бурзяне, кыпчаки, тамьянцы и усергане в своем бедственном положении дошли “до по­следней черты”, они объединились вокруг своих предводителей — биев Бикбау, Мушавали Каракузяка, Иске и Шагалия Шакмана и восстали против ногайцев. Как повествует шежере: “Когда невыносимы стали несчастья и угнетения, от­сутствие справедливости и многочисленные поборы, которые одни башкиры испытывали от Бурсай-хана, другие — от этого ногайского мурзы или его бия Актуша, мы схватили Бурсай-хана и его Актуша и доставили их Хану России Ивану Васильевичу”. После чего, “на третьем году после взятия Казани”, пред­водители четырех зауральских башкирских племен “ездили в Казань к госуда­рю царю и великому князю Ивану Васильевичу и просили о принятии с родами в подданство и о размежевании земель”.

Таким образом, в 1555 г., с присоединением к Русскому государству юго-восточных башкир, большая часть современного Башкортостана вошла в со­став России. В 1556 и 1557 гг. подданство русского царя приняли башкиры-табынцы, кочевавшие в среднем течении р. Белой, и их восточные соседи — башкиры кудейского племени, проживающие на северо-востоке Башкортоста­на, чем фактически завершилось присоединение основной части Башкирии к Русскому государству.

Управление Башкирией осуществлялось из приказа Казанского дворца, соз­данного сразу же после завоевания Казанского ханства. В административном отношении территория края составляла Уфимский уезд, который, в свою оче­редь, делился на четыре “дороги” (области): Ногайскую, Казанскую, Сибир­скую и Осинскую, соответствовавшие прежним владениям Казанского, Сибир­ского ханств и Ногайской орды. Дороги делились на волости, а те распадались на роды (аймаки или тюбы). Население уезда непосредственно подчинялось власти казанских воевод и наместников.

Но управлять столь обширным уездом из далекой Казани было трудно и не­удобно. А отсутствие на территории Башкирии городов с постоянными гарни­зонами делало практически невозможной защиту этой территории от нападе­ний враждебных кочевников, тех же например ногайцев, которые не теряли на­дежды взять реванш за свой уход из Башкирии. Несколько позже к ним при­соединились киргиз-кайсацкие (казахские) мурзы и калмыцкие тайши. Боль­шую опасность для вновь приобретенных территорий Русского государства представлял и сибирский хан Кучум, не желавший мириться с потерей своих владений в Башкирии.

Вот почему в 1573 г. башкиры обратились к царю Ивану Грозному с прось­бой о строительстве на их земле города. П. И. Рычков, ознакомившись с баш­кирскими историческими преданиями и шежере, так писал об этом событии:

“По достоверным выправкам нашлось, что башкирцы о построении сего города челобитье свое имели в 7081 году (то есть от Рождества Христова — 1573) не только для того одного, чтобы им положенный на них ясак тут, как внутри их жилищ, платить было льготное, но и от неприятелей бы иметь им здесь убежи­ще и защиту”. Подобным же образом освещается это событие и в шежере юго-восточных башкир: “башкирцы стали просить царя, чтобы для отражения набе­гов ... и для удобства взноса ясака дозволено было на их земле построить го­род” и в шежере башкирского племени юрматы: “трудно было возить ясак в город Казань, который был далеко: у великого царя (башкиры) просили по­строить город Уфу на своей земле” (выделено нами — В. И., М. О.). О добро­вольном, а главное — единодушном решении башкир о постройке на их земле города писал и проф. М. В. Лоссиевский, многие годы посвятивший изучению старинных хроник и башкирских шежере.

Идя навстречу пожеланиям башкир, царь Иван Грозный в 1560 г. направляет в Башкирию дворянина Ивана Артемьева для выбора места под новый город (“для очерчивания и построения города Уфы”). Происхождение названия бу­дущего города до сих пор не ясно. Крупнейший тюрколог профессор Н. К. Дмитриев считал, что оно восходит к древнетюркскому слову “уба” (“холм”, “курган”, “гористое место”); языковед В. И. Филоненко полагал, что название города происходит от древнетюркского же слова “уфак” (“малый”, “небольшой”). Авторы капитальной “Истории Уфы” высказывали гипотезу о том, что город своим именем обязан башкирскому роду “упей” (“эпей”).

Место под город было “очерчено” на правом берегу р. Белой Воложки, недалеко от устья р. Уфы, на мысу, образованном оврагами и руслом шумной и живописной (но ныне беспросветно загаженной сточными водами) речушки Суколоки (русские поселенцы стали называть ее Сутолока), где спустя 14 лет, в 1574 г., отрядом московских стрельцов воеводы Ивана Нагого был заложен ду­бовый кремль (“Имэн-кала”, как его называли окрестные башкиры), ставший ядром будущего города. Кремль занимал южную оконечность мыса при впаде­нии речки Суколоки в р. Белую и первоначально представлял в плане ломаный четырехугольник общей площадью не более 1,2 га, обнесенный тыном из вер­тикально поставленных дубовых бревен. Такие стены назывались “острожны­ми”. Историк Р. Г. Буканова, специально занимающаяся историей городов-крепостей на территории Башкортостана, в одной из своих работ конструкцию Уфимского острога реконструирует следующим образом: дубовые бревна дли­ной около 7 м вкапывались в землю на одну сажень, и сама острожная стена получалась около 5 м высотой. С внутренней стороны сооружался жесткий каркас, как правило в виде тарасов — бревенчатых клеток, заполненных землей. Общая длина стен равнялась 440 метрам. Усиливался острог, или палисад, тремя рубленными из дуба башнями: проезжими Михайловской, через которую про­ходил въезд в кремль с севера, и Никольской, ворота которой выводили на юг, к речному берегу, и “глухой” Наугольной, являвшейся сторожевой, с которой велось наблюдение на северо-восток. В сторону Сибири Михайловская и Николь­ская башни были восьмиугольными, двухъярусными и покрыты высокой шат­ровой кровлей. Наугольная башня была четырехугольной. В центре кремля, там, где сейчас возвышается Монумент Дружбы, в 1579 г. была построена вна­чале деревянная церковь во имя Казанской Божьей Матери, явившейся на этом месте за 20 лет до основания церкви. В начале XVII века Казанская церковь была разобрана, и вместо нее построена каменная Троицкая церковь, в конце XVII в., после прибытия в Уфу на руках сосланных сюда из Смоленска опаль­ных дворян иконы Семиозерной Божьей Матери, переименованная в Смолен­ский собор. С незначительными перестройками это самое первое каменное здание Уфы простояло до июня 1957 г., когда по приказу тогдашних “отцов го­рода” было взорвано, “как аварийное”.

Южнее церкви располагался хлебный склад и пороховые погреба; севернее — воеводский дом, приказная изба и тюрьма. У восточного подножия кремлев­ского холма, по правому берегу р. Суколоки, возник посад, ставший впоследст­вии самой первой городской улицей — Посадской, а сразу же за речкой начина­лись поля и огороды уфимских служивых людей.

Традиционная дата основания Уфимского острога — 1574 г. — современным историкам края не представляется бесспорной. Так, А. З. Асфандияров и Р. Г. Буканова, ссылаясь на отсутствие подлинных свидетельств строительства Уфимского укрепления в указанном году, а также на ряд других обстоятельств, считают, что город Уфа был основан и построен не ранее 1586 г., то есть именно тогда, когда он и упоминается впервые в Разрядных книгах. Хотя А. З. Асфандияров и полагает, что сторожевой пост для наблюдения за передвижениями кочевников мог быть учрежден на месте будущего города и в бо­лее раннее время.

Укрепленное поселение на территории Уфимского полуострова быстро рос­ло. В 1586 г. Уфа получает статус города и с этого времени начинает регулярно упоминаться в официальных документах русского правительства. Для усиления его обороны от набегов враждебных кочевников, по описанию П. И. Рычкова, посетившего город в 1760 г., “от р. Уфы до р. Белой верст на 10 сделан был ров и по нему стоял палисад, по средине которого для проезда была одна башня, при которой содержан караул, и от нее во все стороны чинены разъезды, и на­зывалось то засекой, через что не только город Уфа, но и все то окружение упомянутых рек (что верст 30 или более того составит) оставалось под защи­той. Но ныне (в 1759 г. — прим. авт.) того палисада и тех разъездов уже нет, и ров зарастает; однако же башня на середине того расстояния поныне ещё ви­дима, хотя уже весьма обветшала”.

Перед взором П. И. Рычкова город Уфа предстал очень небольшим: (651 двор, 6 приходских церквей и два монастыря: Успенский мужской и Рождественский женский). К тому времени, по словам путешественника, городские укрепления состояли “из деревянной рубленой стены, а в некоторых местах и палисад, где для въезда и выезда шестеро ворот, из которых одни с приезда из Казани назы­ваются Казанскими, да по сторонам: с правой, первые Ильинские, вторые Фроловские, а с левой Сибирские, Спасские и Успенские; к реке же Белой сделан был палисадом с высокими деревянными башнями замок или кремль, внутри которого каменная соборная церковь во имя Пресвятой Богородицы Смолен­ской с приделами верховных апостолов Петра и Павла и чудотворца Николая. Тут же были провинциальная канцелярия, гауптвахта, цейхгауз, воеводский дом и тюремный острог; но в прошлом 1759 году, в случившийся от молнии пожар, все то выгорело, да и соборной церкви причинилось немалое поврежде­ние”.

Археологические исследования на территории Уфимского кремля произ­водились очень небольшие. Когда возводился Монумент Дружбы и рылся кот­лован под его фундамент, археологов почему-то к наблюдению за этими рабо­тами не привлекли, а потому, что там было найдено, — никому не ведомо. Лишь в 1980-х гг. научный сотрудник тогда Уфимского краеведческого музея А. И. Лебедев провел небольшие раскопки на краю мыса, на котором возвыша­ется Монумент Дружбы, в нескольких десятках метров к востоку от него.

Собранный в раскопе материал открыл перед исследователями картину старого города: ниже слоя XIX — нач. XX вв. (кирпичи — остатки фундаментов усадеб и купеческих лабазов, стеклянные штофы, обломки глиняной посуды и прочий бытовой мусор) найдены были чугунные ядра, пули, обугленные брев­на (следы пугачевского штурма), а ещё ниже — вещи конца XVI-XVII вв., среди которых наибольший интерес представляет коллекция медных и серебряных нательных крестов, свидетельствующая о незаурядном мастерстве их изготови­телей и высоких эстетических вкусах их владельцев. Характерно, что боль­шинство крестов по своей форме, манере и характеру украшений напоминают изделия ювелиров Вятской земли, что дает основание предполагать тесную связь между вятчанами и первыми уфимцами.

Масштабные и целенаправленные археологические исследования террито­рии г. Уфы — одного из старейших городов Уральского региона, — безусловно принесут много интересного для истории культуры народов нашего края.

Автор: Михаил Обыденнов, Владимир Иванов.

Журнал "Бельские просторы" приглашает посетить наш сайт, где Вы найдете много интересного и нового, а также хорошо забытого старого.