Всего тяжелее, иногда даже безотраднее, вспоминаю о Викторе Астафьеве. Нет, не от того, что он мне не нравится, нет. Я его и любил и люблю. И робел перед ним, и дружбу водил. И бывал к него и в доме в Вологде и в вологодской деревне, и в красноярской квартире, и в его Овсянке, и на отпевании был и на похоронах, а вот печаль: ведь разошлись наши пути с ним в его последние годы. Думаю, тут взаимно: он перестал во мне нуждаться, да он и от многих от нас отошёл. С Беловым у них и раньше не заладилось. Василий Иванович не выносил сквернословия, а Виктор Петрович частенько посыпал свои рассказы то ли солью, то ли мусором матерков. Причём, в любой компании. Это странно даже, спустя годы, вспоминать. Но ведь слушали же! В рот смотрели. Как сейчас помню его сравнения официантов наших и зарубежных. «Там всё предусмотрено, все чаевые. Конечно, обсчитают, но как-то культурно. А у нас вымарщивают. «Пиво не разбавляла, значит, буду не доливать». Вот он, вологодский стервис». Очень всегда защищал женщин, жалел их несчастную долю: «Идёт, на одной руке ребятёнка ташшит, другой за шею пьяного мужа волокёт. А дома ещё дети не кормлены, печь не топлена. Великие наши бабы русские». Когда мы отваживались вступать в разговор, он моментально уничтожал любую реплику: «Патриоты, мать-растак. Взять бы вас за шиворот, да сунуть в окоп на две недели. Как бы вы там красиво обовшивели, да оголодались, посмотрел бы я тогда на вас с вашим патиотизьмом».
Сознаюсь, и я языком грешил. В окопе не сидел, но три года в армии оттянул. До старшины ракетного дивизиона дослужился. А как старшина зелёную салажню к службе приучает? И вся юность моя прошла среди народных острословов: механизаторов, колхозников, сплавщиков, лесорубов, среди и журналистов (ещё те были матершинники), там мат был, к великому стыду нашему, обычным. Думаю, и это была одна из причин Божиего наказания людей России. И в отношениях двух русских классиков была определяющей. Не ужились два медведя в одной берлоге — Вологде, и вернулись Астафьевы в Красноярск, а до этого, ещё до Вологды, поживши в пермских краях.
Намучилась с мужем многострадальная Мария Семёновна Карякина, жена его. Только она могла разобрать его почерк, похожий на колючую проволоку. Друг Астафьева Евгений Иванович Носов, прекраснейший писатель («Усвятские шлемоносцы», «Варька», «Пятый день осенней выставки», «Красное вино победы») курянин, называл её: «Мария — мать героиня с младенцем Витей на руках». Кстати, он смело запрещал другу выражаться, тем более тащить ругань в тексты. Сохранились и его письма к Астафьеву, письма резкие, обличающие. К чести Виктора Петровича он поместил их в том писем 17-томного собрания сочинений, изданное по милости Ельцина.
Но заслуженно стоит ему памятник, заслуженно не простаивают на полках его книги.
Да и как любящему родину не читать лучшее у Астафьева: «Последний поклон», «Ода русскому огороду», «Царь-рыба». Как же не войти бабушке Катерине в нашу жизнь. Бабушек в русской литературе очень много, но бабушку Виктора Петровича Распутин называл генералом среди русских бабушек.
Что касается работ последних лет жизни, лучше их и не читать: там и лексика, как говорится, ненормативна, там много и желчи, и жесткости. Да, такая была жизнь, она почти всегда такая, не всегда светит солнышко. Но читая «Прокляты и убиты», «Весёлый солдат», даже «Людочку», «Печальный детектив» не счастье познания России испытываешь, а даже пришибленность, порой жить не хочется. Даже и светлую, хотя и горькую, повесть «Пастух и пастушка» Астафьев в перестроечные времена доделал и уснастил такими эпизодами, что только вздыхаешь: да, было-было, но жить-то надо, но дети-то не на смерть рождаются, растут. И у него есть рассказ для детей «Васюткино озеро» о мальчике, который сумел в одиночку, в тайге, выжить.
Мы часто в последние годы говорили о нашем фронтовике. Говорили, опять же, с жалостью и болью. Причин такого изменения в его поведении несколько, не надо даже их вспоминать. Легко ли было перенести, когда народ он назвал народишком. «Народишко испаскудился». Но когда пришла горькая весть из Сибири, я, конечно, полетел на похороны. И был на отпевании в Овсянской церкви, и у могилы, у свежего, земляного горбика, одетого цветами, заставленного венками, стоял. И вспоминал, как нас с Валей водил Виктор Петрович по Овсянке, как поднимались на холм над Енисеем напротив того места, где погибла, утонула его мама, о которой он печалился всю жизнь. И на кладбище у могилы дочери были. И там он пророчески сказал: «А тут вот моё место». И вспоминал, как были у него на шестидесятилетии. Всего-навсего. А вот уже нынче и год столетия. А тогда, сорок лет назад, так хорошо всё прошло: сидели во дворе у домика, в котором он работал. Мария Семёновна вынесла целое ведро кедровых орешек, как без них представить сибиряков. «Вот, пока не перещёлкаете, не встанете». А по тому, кто как эти орехи щёлкает, сразу определяют: наш, не наш. У чалдонов орешки расскакиваются на две половинки, чистенькие ядрышки выкатываются на ладонь, у остальных много шелухи и ядрышко раздавленное.
Валентин Григорьевич по болезни не смог быть на похоронах, зато потом специально съездил к Марии Семёновне. Побыл с нею, помог ей перебороть печаль прощания.
Да, Виктор Петрович, «Конь с розовой гривой», «Монах в новых штанах», «Фотография, на которой меня нет». Это названия его замечательных рассказов. И первый вариант «Пастуха и пастушки». Есть что взять в руки. И вспомнить поистине тяжелейшую жизнь самородного таланта. Сирота, детдомовец, рабочий, солдат… народный писатель.
Автор: Владимир КРУПИН Источник: газета Слово № 6, 2025 Подписывайтесь на газету «Слово»! Подписной индекс: П4244 (индекс каталога Почты России) Подписаться на Почте России через интернет можно здесь Подписку также можно оформить через следующие агентства: ГК «Урал-Пресс» — (подписка в России и за рубежом) ООО «Деловая Пресса» — (цена указана с учётом доставки заказной бандеролью) «Ист Вью» электронная версия
Начало очерка здесь