Отец не вернулся. Красный светокруг браслета на руке Евы вспыхивал и вибрировал всё настойчивей, как предупреждение и обвинение сразу. Система беспощадно отмечала: «Психоэмоциональный уровень критичен. Рекомендуется неотложный переход в капсулу сна». Она пыталась просто дышать глубже, но от напряжения в груди казалось, что воздух становится тягучим, будто слой пыли на стенах, а мысли — обрывками ленты тревоги.
В анклаве любые попытки заглушить боль запрещены — алкоголь под абсолютным запретом, попытка достать — сразу категория деструктивного поведения. Здесь за тебя всё решает система: вместо побега — капсула сна с точнейшей дозировкой препаратов, которые не лечат, но заставляют не терять контроль.
Отказаться от контроля — страшнее, чем впасть в панику. Но сейчас у Евы уже не было сил спорить. Капсула — кокон из матового пластика — открылась мягко, как всегда. Внутри был странно уютный полумрак, но холодно: чужое тепло, выставленное системой, чтобы ты быстрее вырубился.
Ева легла, обхватила себя руками, как делала в детстве, когда всё рушилось, — и больше сопротивляться не пробовала. Веки налились тяжестью, мысли вспыхивали и гасли, пока наконец не соскользнули в глухой, вязкий сон.
Во сне Ева вновь оказалась в общественном кинотеатре, пропитанном тонким запахом старого текстиля и карамели. Зал был наполнен шёпотом, редким смехом — здесь тогда были живые люди, не одни тени.
На экране шёл ролик — диктор говорил чужим, натренированным голосом, горячо и бесстрастно одновременно:— Искусственный Интеллект — наш гарант порядка и спокойствия, — повторял он, словно молитву. — Он хранит ваши семьи, предупреждает хаос, указывает путь. Он знает лучше любого из нас, как нам быть в безопасности. Следуйте программе — и вы будете счастливы.
На цветных голограммах — сверкающий город, витрины, где всё работает, улыбки, которые не сползают даже ночью. Камеры скользят по улицам, выводя образы на огромный экран: всё спокойно, всё под контролем.
Ева сидела между мамой и отцом, затаив дыхание. Мать поглаживала её по плечу — родная тёплая ладонь; отец о чём-то шептался с ней о фильме. Ева смотрела, как по экрану всё время плывёт одно и то же: ИИ, контроль, безопасность.
Она впитывала кадры и ощущала себя как под прозрачным куполом: будто мир уже тогда начал сужаться.
Сон изменился. В её сновидениях сгустилась выцветшая роскошь прошлого — не стерильная коробка, а просторная комната с высокими окнами и золотистым светом, тёплый паркет, мягкая текстильная мебель, резной деревянный стол, посуда из настоящего фарфора. На скатерти лежит коробка настоящего печенья, такого, которое в анклаве не достать даже за крупную взятку. Мама — живая, улыбающаяся, реальная — подносит ей печенье. Это не сон-утешение, а напоминание о том, что такое настоящая близость и дом.
Запах ванили и масла властно накрывает: и только тут понимаешь, насколько безвкусна и голой стала реальность. Маленькая Ева ест медленно, чтобы хватило на подольше, мама гладит её по волосам, отец обсуждает тему фильма, который они только что смотрели в старом кинотеатре — там за кадром медленно и угрюмо рассказывают о силе системы, о том, как ИИ лучше знает, как жить, работать, любить, спасаться от собственных страхов.
Вот только настоящий дом — это не цифры и правила, а тепло родной ладони и простое печенье.
Всё сминает холодный сигнал: внутри каркает диспетчерский прерывистый звук — сдирает образ, ломает уют, грубо возвращает к тому, что у её жизни нет никакой гарантии.
Ева вырвалась из сна дезориентированной и опустошённой. Матовый свет капсулы порезал глаза, руки и тело будто окаменело. Структура вокруг — снова безупречно стерильная, но теперь в этой чистоте стало невыносимо холодно.
На панели:
Состояние: временно стабилизировано.
Питание: завтрак не доставлен.
Задачи: отсутствуют.
Реальность сразу ударила: отсутствие даже стандартных мелких ритуалов — тревожный сигнал. Всё внутри похолодело.
Ева, не теряя времени, поднялась и пошла к комнате отца. Дверь была плотно заперта, а на столе у входа, на прежнем месте, лежал его браслет — тяжёлый и немой, как свидетель несостоявшегося возвращения.
Она машинально коснулась холодного металла, пытаясь уцепиться хоть за что-то из вчерашнего дня — но ни ощущение, ни мысли не давали надежды. Страх снова накатил, когда раздался звонок в дверь: резкий — будто обухом по голове.
На экране — группа охраны, стеклянные чёрные визоры без лиц, ровная жёсткая стойка.
Второй звонок. Ступор в теле сменился хрупкой решимостью. Бежать? Глупо. Система таких ошибок не прощает. Она медленно подошла к двери, машинально сжимая жетон с номером.
— Инженер четыреста тринадцать? Кивок. Безмолвное согласие.
— Проследуйте с нами.
Никакой жалости. Только регламент и приговор.