14 апреля 1874 года в парижском кафе Rich пять известных писателей собрались за одним столом, чтобы за обедом потолковать о жизни и литературе. Это теперь их считают классиками, а в то время они называли себя «освистанными авторами» из-за несложившихся отношений с драмой. «Анриетта Марешаль» Эдмона Гонкура, «Кандидат» Флобера, «Арлезианка» Доде и «Бутон розы» Золя — эти пьесы не были приняты публикой театров.
К нашей компании хотел было примкнуть Жирарден, но он не был писателем, и мы его не приняли. Тургенев же дал нам слово, что его освистали в России, а так как Россия была далеко, то мы не стали проверять, правда ли это,
— вспоминал Доде. Комедии Тургенева действительно не пользовались успехом. Пьеса «Школа гостеприимства», написанная вместе с Григоровичем и Боткиным, была самым неудачным опытом автора. В домашнем театре, по словам самого писателя, «она произвела скандал и позор, — половина зрителей с омерзением разбежалась, я спрятался и удрал». Так что можно считать, что обеды с французскими коллегами были Тургеневым заслужены.
«Обеды пяти» после первой встречи превратились в ежемесячную зимне-весеннюю традицию. Её удалось сохранить на девять лет — до 1883 года, когда из пяти участников в живых остались только трое. Но обо всём по порядку.
Место встречи. Флобер и Тургенев
Кафе Rich было похоже на гостиницу: на втором этаже располагались отдельные кабинеты, где проходили встречи компаний или влюблённых пар. В одном из таких номеров и начались обеды пяти.
Да, нас нелегко было накормить, парижские рестораторы должны нас помнить. Мы часто меняли их. Мы бывали то у Адольфа и Пеле, за Оперой, то на площади Комической оперы, то у Вуазена, погреб которого примирял все требования и утолял все аппетиты,
— писал Доде. Дружеские обеды обходились недешево: от 40 франков с человека (тогда на эти деньги можно было купить три пары сапог). Поэтому чаще авторы всё же встречались у Флобера.
Тургенева хозяин дома просил приходить пораньше — «посекретничать». Писатели к тому времени были знакомы больше десяти лет. Сначала они интересовались друг другом как авторы, которые разбирались в тонкостях литературной работы. Со временем их отношения переросли в глубокую дружескую привязанность. Тургенев был по характеру деликатным и незлобивым человеком, за что Флобер дал ему прозвище poire molle — в переводе с французского «мягкая груша», или попросту «размазня». Сам себя Флобер окрестил Ротозеем.
С другими собратьями по перу Флобер был в приятельских отношениях, но для полного взаимопонимания всегда чего-то не хватало.
Дружеская критика
«У Доде есть очарование, а у Золя сила, но оба проходят мимо того, что составляет для меня задачу Искусства», — писал Тургеневу Флобер. — <...> Эдмон Гонкур — всего лишь исследователь материалов истории, он помешан на теориях реализма и весьма средне чувствует Прекрасное. В моих друзьях меня шокирует то, что они недостаточно понимают сущность композиции, стиля…»
Флобер и Тургенев — в письмах русским друзьям — иногда довольно жёстко отзывались о творчество Доде и Гонкура. Но вряд ли можно сказать, что отношения пяти авторов пронизывало лицемерие. Во время встреч они «с открытой душой, без лести, без взаимных восторгов» (цитата Доде) говорили о литературе — совместный обед часто совпадал с выходом одной из книг. Обсуждали «Искушение святого Антония» и «Три повести» Флобера, «Девку Элизу» Гонкура, «Аббата Муре» Золя, «Живые мощи» и «Новь» Тургенева, «Фромона» и «Джека» Доде. Сохранился текст письма Тургенева Доде, где он отзывался о новой книге приятеля.
Понедельник, 24 декабря 1877 г.
Дорогой друг,
Если я до сих пор не высказал своего мнения о Вашей книге, то лишь потому, что мне хочется сделать это обстоятельно, не довольствуясь банальными фразами. Я откладываю всё это до нашей встречи, которая, надеюсь, вскоре состоится, ибо Флобер возвращается на днях, и наши обеды возобновятся.
Ограничусь несколькими словами: «Набоб» — самый замечательный и вместе с тем самый неровный из всех написанных Вами романов. Если «Фромона и Рислера» представить в виде прямой_______, то «Набоба» следовало бы изобразить так: ˷˷˷˷˷˷˷˷˷˷˷˷˷˷˷˷˷˷˷˷˷˷˷˷, причём верхушки этих зигзагов доступны только таланту перворазрядному.
Простите мне это геометрическое объяснение.
Один из мемуаристов уже после смерти Тургенева приводил резкие высказывания писателя по отношению к Гонкуру и Доде. Но в более ранней «редакции» той самой книги выражения были существенно мягче — вероятно, они подверглись корректировке. Позже Золя прокомментировал это так:
Действительно, он довольно ядовито выражался насчёт Гонкура и Доде, он говорил, что ничего не понимает в большой изысканности стиля Гонкура, и находил искусство Доде немного узким… но надо же, однако, допустить, что писателю всегда позволительно, невзирая на симпатию его натуральных отношений, сохранять неприкосновенным свое интимное суждение.
Близкий друг Тургенева Я. Полонский вспоминал:
Тургенев даже в самых откровенных беседах отзывался с большим уважением о своих друзьях, французских писателях, как-то о Флобере, Золя, Доде, Мопассане, Гонкуре и других, которых очень любил. Он гордился своими дружескими отношениями с знаменитыми французскими писателями и этого никогда не скрывал.
О чём вели беседы писатели
Кроме литературы, во время обедов говорили о вечных истинах — любви, смерти, свободе.
Всё это хорошо, но вот горе: ни Флоберу с его пышными выражениями при описании этого чувства, ни Золя, ни мне самому — никогда не случалось влюбляться очень сильно, и поэтому мы не способны живописать любовь. Тургенев мог бы это сделать; но ему недостаёт той склонности к самоанализу, которая есть у нас и которая помогала бы нам, если бы мы были когда-нибудь столь же сильно влюблены, как был он,
— писал Гонкур.
А вот что вспоминает Доде из разговоров с Тургеневым.
— А вы что скажете, Тургенев?
— О смерти? Я о ней не думаю. У нас никто ясно не представляет себе, что это такое, — она маячит вдалеке, окутанная... славянским туманом...
Эти слова красноречиво свидетельствовали о характере русского народа и о таланте Тургенева. Славянский туман покрывает всё тургеневское творчество, смягчает его, придаёт ему трепет жизни, даже разговор писателя как бы тонет в этом тумане. Всё, что он говорил нам, поражало вначале неопределённостью, неясностью, и вдруг облако рассеивалось, пронизанное лучом света, ярким словом. Он описывал нам Россию, не историческую, условную Россию Березины, а Россию колосящейся ржи и цветов, набравших силу под весенними ливнями, описывал и Малороссию с её буйными травами и жужжанием пчёл. А так как надо же где-нибудь поместить диковинные истории, которые мы слышим, вставить их в знакомую рамку, то русская жизнь рисовалась мне, по рассказам Тургенева, похожей на жизнь владельцев алжирского поместья, окружённого хижинами феллахов.
Тургенев говорил о русском крестьянине, о его пьянстве, о его дремлющем сознании, о том, что он совершенно не представляет себе, что такое свобода. Или же делился с нами более отрадными воспоминаниями, прикрывал уголок идиллии, связанный с молодой мельничихой, которую он встретил во время охоты и в которую был одно время влюблён.
— Что тебе подарить? — постоянно спрашивал он у мельничихи.
Однажды красавица, покраснев, ответила ему:
— Привези мне мыла из города. Я буду мыть им руки, чтобы они хорошо пахли, и тогда ты станешь их целовать, как у барыни.
Были, конечно, в дружеском кругу разговоры и на самые земные темы — например, о болезнях:
То были печальные признания мужчин, которым перевалило за сорок! Меня ещё не мучил ревматизм, и я посмеивался над моими друзьями и над страдавшим подагрой несчастным Тургеневым, который приходил на наши обеды, хромая. С тех пор я поубавил спеси.
Пристрастия гурманов
Обеды пяти были достойны истинных гурманов. К примеру, на одной из встреч у Золя подавали зелёный суп, лапландские оленьи языки, рыбу по-провансальски, цесарку с трюфелями. Тургенев пообещал угостить друзей русскими вальдшнепами — «лучшей дичью на свете».
Как люди многоопытные, мы все любили покушать. Количество блюд соответствовало числу темпераментов, количество кулинарных рецептов — числу наших родных мест. Флоберу требовалось нормандское масло и откормленные руанские утки; Эдмон де Гонкур, человек утончённый, склонный к экзотике, заказывал варенье из имбиря; Золя ел морских ежей и устриц; Тургенев лакомился икрой,
— вспоминал Доде.
Как прервалась традиция
Накануне Пасхи 1880 года Флобер написал Тургеневу, который был тогда в России: «Я уже заранее радуюсь при мысли, что через месяц вновь увижу вас. Не горели у вас уши в день светлого Христова Воскресения? За моим праздничным столом поднят был тост за Тургенева, и все сожалели, что его с нами нет».
Это письмо оказалось последним. Известие о смерти друга стало неожиданностью для Ивана Сергеевича. В письме к Золя Тургенев говорил о своём горе и о том, что Флобер был для него человеком, которого он любил больше всех на свете.
Традиционные обеды возобновились спустя много месяцев. Место Флобера сохранялось за столом, но компании не хватало его громкого голоса и весёлого смеха: Доде писал, что обеды были уже не те. Вскоре из-за болезни умер Тургенев. Он пережил своего друга всего на три года. С его смертью в 1883 году обеды пяти стали частью истории.