Накануне 22 июня публикуем отрывки из книги "Нюрнбергский дневник". Её автор в течение нескольких месяцев беседовал с обвиняемыми на Нюрнбергском процессе. И после каждого разговора заносил всё услышанное в свой дневник. Вот некоторые свидетельства.
"Он мог быть очень добрым!"
Иоахим фон Риббентроп, обергруппенфюрер СС, министр иностранных дел Германии:
- Вы можете себе представить, что я способен кого-то убить? Вы же психолог. Признайтесь честно, разве кто-то из нас похож на убийцу? Я не могу себе вообразить, что Гитлер отдавал такие приказы. Я не могу поверить, что он об этом знал. Я знаю, что он мог порой поступать жестко. Но я всем сердцем верил в него! Он мог быть и очень добрым! Я всё для него делал! Нет, эти приказы отдавал Гиммлер. Но я сомневаюсь, что Гиммлер — настоящий немец. У него было такое странное лицо! Мы с ним не ладили.
— Вы допускаете, что Гиммлер совершал все эти деяния без приказа Гитлера?
— Мне это неизвестно. Мне это действительно неизвестно. Но не забывайте, итоги последней войны поставили нас в безвыходное положение. Такая нищета и безработица! Германии требовалось жизненное пространство. Если бы только нам оставили одну-единственную колонию, никто и никогда не услышал бы о Гитлере!
"К чему к нам цепляться?"
Альфред Розенберг, рейхсминистр восточных оккупированных территорий, главный идеолог Нацистской партии:
— Поразительно, что у русских хватило наглости заседать в суде над нами! На их совести 30 миллионов человек! А они рассуждают о гонениях, которым подвергалась немецкая церковь! Но истинные эксперты в этом они! Они тысячами ликвидировали священников во время своей революции. Обливали их водой на морозе… да всё что угодно творили.
Нет, нет, я не в обиде на русских за то, что они это клерикальное чудище приструнили, не дали надеть на себя эту удавку. Я всегда был противником католицизма. Но я не могу понять, как у них хватило наглости осуждать за это нас? Только и всего. К чему вообще этот спектакль по поводу того, что вот уже сотни лет творится повсюду в Европе? Ну, перегнула нацистская партия палку, ладно. Так с нею покончено, добейте ее. Но к чему к нам цепляться, будто мы преступники? Вот против чего я настроен!
"Пытки детей - не в моём характере"
Герман Геринг, рейхсмаршал, рейхсминистр авиации, почётный обергруппенфюрер СС:
— Хотите верьте, хотите нет — но я это утверждаю с полной ответственностью: жестоким я не был никогда! Признаю, я мог действовать жестко, не отрицаю и того, что я далеко не всегда колебался, если речь шла о расстреле, скажем, 1000 человек — заложников в качестве акции возмездия или кого-нибудь ещё. Но допускать жестокости — подвергать пыткам женщин и детей — Боже избави! Это вообще не в моём характере. Я до сих пор не могу понять, как Гитлер мог знать обо всех этих мерзких деталях и мириться с ними. Когда я узнал об этом, мне страшно захотелось, чтобы здесь оказался Гиммлер. Уж я бы расспросил его о том о сём. Если бы хоть кто-нибудь из генералов СС выразил свой протест…
"Лучше бы Гитлеру не так везло..."
Вильгельм Кейтель, начальник Верховного командования вооружённых сил нацистской Германии:
- Американцу ни за что не понять то безвыходное положение, в которое нас поставил Версальский договор. Только подумайте: безработица, национальный позор. Представьте себе: вырвать у Пруссии сердце и дать полякам коридор! Каждый порядочный немец должен был сказать: «Долой Версальский договор, всеми правдами и неправдами, но — долой!»
Гитлер раздавал нам приказы. Он всегда твердил, что, дескать, он один за всё отвечает. И в начале ему несказанно везло во всём! Лучше бы не везло. Вы только представьте себе: мы оккупируем Рейнскую область силами трёх батальонов! Всего трёх! Я спрашиваю Бломберга: «Как мы будем обходиться тремя батальонами? А если французы вздумают сопротивляться?» «Ах, — ответил Бломберг, — не беспокойтесь! Попытка — не пытка!» И попытался. И получилось! И когда Гитлер увидел, что всё оказалось настолько просто… А потом аншлюс Австрии, без единого выстрела! И пошло одно за другим.
"Преступление - слишком мягкое слово"
Ганс Франк, генерал-губернатор оккупированной Польши:
— У людей будущих веков волосы дыбом встанут, и они скажут: «Боже мой! Как такое могло случиться?» Это даже преступлением не назовешь! Преступление — слишком мягкое слово. Придать убийству конвейерный характер! По две тысячи в день приканчивать. Золотые зубы и ценности — в Рейхсбанк! Волосы — для набивки матрацев! Боже всемогущий! И приказ этот исходил от дьявола в человеческом обличье! Послушали бы вы, какие речи он толкал перед женской аудиторией! Вы бы тут же заключили: вот оно, само воплощение добра! А он хладнокровно творил такие зверства. Нет, ничего подобного нельзя было допускать, как бы ты ни обожал свой немецкий народ…
Вскоре Франк снова был спокоен и сменил патетику на мистику:
— Неужели Бог позволял такое? Что же, Бог шесть миллионов раз согласно кивнул, когда евреев гнали в газовые камеры? Тут уж поневоле усомнишься в справедливости небесной! Всё это подлинно было делом рук дьявола!
"Умираю как мученик"
Герман Геринг:
— Существует различие между изменой родине и государственной изменой. Измена родине — это измена Отечеству в пользу зарубежного государства — самое постыдное, что может быть. А государственная измена — это просто измена правящему режиму, главе государства. Нечто совсем другое.
Сейчас речь идёт не о моей жизни или смерти, а о моей роли в истории. И если мне суждено умереть, то пусть это будет смерть мученика, но не изменника.
Никто и никогда не сохранит уважение к тому, кто изменил своему вождю. Вы думаете, у русских осталась хоть крупица уважения к Паулюсу? Вы думаете, у меня осталась хоть крупица уважения к тем русским генералам, которые служили нам? Нет, история рассматривает события под другим углом. Не забывайте о том, что величайших в истории захватчиков никто и никогда не назовёт убийцами — ни Чингисхана, ни Петра Великого, ни Фридриха Великого. Не бойтесь, настанет день, когда мир по-иному взглянет на нас, и немецкий народ изменит свою оценку.